Мона доложила особой комиссии «Самуэль» о показаниях Плессена, если можно было так назвать бормотание тяжелораненого человека.

Скептическое молчание присутствующих Мона проигнорировала.

— Что с письмом? — спросила она Фишера.

— Один из полицейских только что позвонил. В тумбочке Плессена нет никакого письма. И в спальне его тоже нигде нет. Ничего похожего на письмо.

— Проклятье! Неужели спальню обыскали? Я имею в виду — убийца?

— Вполне вероятно. Полицейский сказал, что ящик тумбочки наполовину выдвинут, вещи валяются на полу.

— А что насчет Яноша Кляйбера?

Фишер покачал головой:

— Не отвечает ни мобильный, ни домашний телефон.

— Он что, в отпуске? Он у кого-нибудь отпрашивался?

— Да нет. По крайней мере, его начальство не знает, где он. У него эта неделя свободна, и их не интересует, что…

— Да-да. Что с Сузанне Кляйбер?

— Она не Сузанне, а Сузанна. «А» в конце. Ничего. По-видимому, ее нет дома. Мобильного телефона у нее нет. По крайней мере, зарегистрированного на ее имя.

— Он у тебя правильно записан?

— Номер и адрес я получил на службе у Кляйбера. Она входит в круг лиц, подлежащих извещению, если с Кляйбером что-то случится. Ты довольна?

— О’кей. Тогда…

Мона в последний раз затянулась сигаретой и раздавила дымящийся фильтр. Ее команда стояла вокруг ее стола и не знала, что делать. У них был довольно жалкий вид. Но других людей у нее просто не было.

— Патрик, — сказала она, — сейчас мы с тобой поедем на квартиру Кляйбера. После — к его матери. Ганс, раздобудь разрешение на обыск в обеих квартирах.

— Сейчас?

— Сейчас. Сегодня пятница, обычный рабочий день…

— Спорим, что при такой погоде ни одного судьи не будет на месте?

— Мне до лампочки. Значит, найдешь кого-нибудь на его яхте. Мне нужен ордер на обыск. Герулайтис исчез, а Кляйбер, возможно, сбежал. У нас больше нет времени.

— А что я им скажу?

— Что мы подозреваем Кляйбера в убийстве.

— Но…

— Это — он. Ответственность я беру на себя. Если кто-то захочет узнать подробности, пусть звонит мне.

— Кляйбер — это лишь наш главный подозреваемый, — сказал Фишер, и было видно, что в нем снова просыпается былой упрямец. — И больше ничего. Ты сама это прекрасно знаешь.

— Раздобудь мне ордер, а там посмотрим.

Мона встала и кивнула Бауэру.

— Дай мне адрес Кляйбера и его матери, — обратилась она к Фишеру.

Фишер вырвал листок из своего блокнота и подал его Моне.

— И что ты с ним будешь делать? — спросил он, но так, вроде бы уже знал ответ.

— Достань мне ордер, и тогда все будет в порядке. Задним числом никто не будет поднимать шум, — сказала Мона.

Вместе с Бауэром, следовавшим за ней, словно гончий пес, она вышла из кабинета, оставив там четверых мужчин в состоянии полной растерянности.

Казалось, что в подвале становилось все жарче, но, возможно, все дело было в том, что у Давида держалась температура и его мучила жажда. Сабина уже влила в него целую литровую бутылку воды, но он все еще испытывал такую жажду, словно прогулялся по пустыне. Проблема состояла в том, что он не мог послать Сабину за водой. Если она сейчас выйдет, то их связь прервется, и она снова поймет, что ей нужно делать: убить Давида, чтобы он не мог выдать ее.

Сабина все говорила и говорила, и до сих пор Давиду не пришлось предпринимать слишком много усилий, чтобы не дать иссякнуть этому бесконечному потоку откровений. Такие, как Сабина, проходили терапию, и даже, очевидно, не одну, только по одной-единственной причине: чтобы снова и снова выкладывать свои проблемы людям, которые обязаны были ее выслушать и дать ей то, что она не получала от других, — любовь, сочувствие, заботу. Так она хотя бы на короткое время чувствовала себя самой собой — человеком, личностью.

Таким образом, они с эпическими подробностями прошли детство Сабины, которое она провела в тени старшего брата. В юности у Сабины появились прыщи, она потолстела, из-за чего ее стали любить еще меньше, чем в детстве. Вот Сабина — молодая женщина, открывшая для себя секс как возможность хотя бы на короткое время привязывать к себе мужчин. А вот Сабина в возрасте под тридцать лет, когда она поняла, что мужчины, которых она хотела, не любили ее, а лишь пользовались ее чрезмерной готовностью отдаться. Сабина в возрасте за тридцать лет, бросившая хорошую работу на государственной службе в министерстве финансов, потому что один из психотерапевтов внушил ей, что она призвана быть человеком искусства. Сабина в возрасте под сорок лет, когда до нее постепенно дошло, что этот совет был плохим: никто не хотел покупать или выставлять ее произведения искусства, а вся окологалерейная тусовка оказалась сплошь продажной. И вот Сабине уже слегка за сорок лет, она почти разорилась, родители с неохотой присылали ей деньги, чтобы она не умерла с голоду, — каждый месяц, причем всегда такую сумму, которую она считала слишком маленькой для удовлетворения своих потребностей. А теперь медленно, но верно они приближались к настоящему времени или, точнее говоря, к ее недавнему прошлому.