Перед Рождеством три дня бесновалась метель, город тонул в сугробах непривычно чистого снега и автомобильных пробках. На четвертый день небо вдруг расчистилось, и ударило оранжевым низкое, будто закатное, декабрьское солнце. От людей и деревьев потянулись длинные синие тени. После магазина и небольшой прогулки вокруг квартала Тимофей шел домой. Шел осторожно, опираясь на черную трость, вживался в образ медленного мудрого старика. С крыш капало, на карнизах росли сосульки. Повсюду на стенах были развешаны объявления. Предупреждали они, что, мол, будьте осторожны, возможен сход льда и снега с крыш, падение сосулей. Тимофей видел неплохо и мог прочесть эти тексты издали. Но вдруг представил себе такого же, как он сам, старика, да только подслеповатого. Тот сидел дома месяц, болел, да вдруг решил прогуляться. Идет и видит бумажку на стене, роется в карманах, находит и надевает очки, приближается вплотную, чтобы прочесть, очки запотевают, видно плохо, трудно разбирает тест. Долго стоит на одном месте. Вот тут на него и валится с крыши эта самая глыба льда или сосуля. Веселая история!

Размышляя о неизбывном идиотизме изобретателей листовок, Тимофей медленно поднимался к себе на четвертый этаж. Постоял, отдыхая, между вторым и третьим и двинулся дальше. Поворачивая на площадке третьего, глянул вверх. Окно. Темный силуэт. Женский. Сигарета. Дымок. Женщина сидит на подоконнике. Рядом – чемодан. Спрыгнула с подоконника. Картина смутно знакомая, похожая на нечто уже бывшее. Театр, проходная? Мальвина? Двинулся вверх. Мальвина.

– Привет, – сказала она, придавив сигарету о стекло.

– Здравствуй, – сказал Тимофей.

– Пустишь пожить?

– Чего ради?

– А мне жить негде, – сказала она так непосредственно и просто, будто весь мир, и этот самый Тимофей, и все, все, все обязаны заниматься ее благоустройством.

– Буржуй выгнал?

– Я сама ушла. А ты – самый лучший.

Тимофей усмехнулся:

– Раньше не знала?

– Дура была. Не понимала.

– А теперь поздновато. Видишь, я какой. И не мужик.

– Ничего. Я тебя научу. Я тебя вылечу. Если захочешь, конечно.

Тимофей вспомнил кота: «Она тебя обманет». Потом – его же: «Прощать». Пожал плечами и представил, что живет не один, а с ним рядом женщина, плохая или хорошая, неважно, главное, что рядом. И если опять хватит какой-нибудь кондрашка, то будет она его обихаживать. Будет ли? Мальвина. Лиса Алиса. Кто знает?

– Ну, черт с тобой, – сказал он. – Поживи.

И они стали подниматься к его квартире.

– А у меня теперь машина есть. А как твоя? – спросила она.

– Развалилась.

– Я буду тебя возить. В театр. В больницу, если нужно. За город, будем гулять на свежем воздухе, на конях кататься, – торопливо говорила она. – Буду на рынок ездить. Свежие овощи, полезно. Авокадо. Ты любишь авокадо? Рыба. Хочешь, я сейчас поеду, привезу, что скажешь. Красное вино. Тебе можно?

Он вставил ключ в замочную скважину.

– А еще, – добавила она, – заведем кота, как раньше.

– Вот этого не надо, – сказал Тимофей. – Ни за что. Про кота забудь. Тебя коты не касаются.

Из окна мастерской, она же моя теперешняя квартира, видно белое, под ровным серым небом, бесконечное полотно замерзшего Финского залива. На белом – мелкие черные запятые, лыжники и рыбаки, потерявшиеся в чуждом пустом пространстве. Брожу по комнате, пытаясь заново воскресить, извлечь из закоулков памяти осколки того, что растворено в мутном киселе ускользнувшего времени. Холодно. Большие окна плохо обороняют от давления западного ветра. На мне валенки и толстый свитер.

Когда-то давным-давно писал я воспоминания, а разогнавшись, вознамерился сделать из них роман. Написал несколько глав. Но не окончил, текст этот был заброшен и забыт на годы. Мешало разное. Долго болела, а потом умерла мама Нина. Тянулись хлопоты с докторами, больницами и сиделками, потом с местом на кладбище и установкой памятника. Стало не до писанины, хоть к матушкиной кончине относился я как к непременной неизбежности, ибо был уже в том возрасте, когда и собственное исчезновение не кажется невероятным. Требовались деньги, я много работал, соглашался на всякую дрянь, лишь бы платили. Через год после мамы Нины внезапно умерла Ванда, а была она на двадцать лет меня моложе. Как передать словами, что я чувствовал в эти годы? Жизнь ломалась, пустела, иссякала, теряла смысл, становилась бесприютной. Зачем жить, не отправиться ли в то самое путешествие вслед за любимыми? Но включился привычный внутренний автомат – работа. Она остановила, спасла. Еще – перемена места. Через несколько лет после того, как меня покинула Ванда, я переезжал сюда, на Васильевский остров. Разбирая, просеивая накопленное с годами пыльное барахло, наткнулся на папку с теми давними, пожелтевшими то ли мемуарными, то ли романными листками и решил продолжить, а если получится – завершить эти воспоминания. Именно воспоминания, отбросив потуги на роман. Однако некоторые куски из несостоявшегося романа показались мне неплохими, внятными, а кроме того, ныне моя память ослабела, и я решил, что ясные эти фрагменты можно сохранить, ничего в них не меняя.

Когда Петя Воскресенский стал взрослеть, прилипла к нему кличка Питон. Друзья и прочие знакомые люди прозвали его так, наверное, не за злобные проделки, не за извилистую хитрость, присущую страшному сказочному змею, а просто по некоторому созвучию с именем. Есть такие уменьшительные мужские имена, которые кажутся уместными только дома, среди родных. А у нынешних резких молодых друзей они, как теперь говорят, не катят. Да и у прежних были непопулярны. Митя, Вася, Леша. А Петя и вовсе несерьезно. С другой стороны, полное имя Петр – излишне торжественно, официально и торчит медным имперским столбом. Словом, со временем из Пети получился Петой, а потом в силу фонетических особенностей русского языка – Питон.

А в сорок пятом были рельсы. Ползет двенадцатый трамвай, рельсы, будто полотно из рулетки, вытягиваются из-под третьего вагона, из-под еще не Питона, но мальчика Пети, прилипшего к стеклу последней площадки, уползают, уползают вдаль. Между рельсов – булыжники. Почему не задевают их колеса, почему не прыгает, не трясется вагон, только вздрагивает там, где одна рельсовая железка сменяет другую? Непонятно. Вдруг наконец-то сильно затрясло и зашатало. Снизу – страшный вой и скрип металла, рельсы изгибаются, переплетаются, скрещиваются с другими. Поворот. И опять их прямые, сверкающие струи текут из-под вагона, тянутся, тянутся, постепенно слипаясь вдали. Колеса ровно постукивают на стыках.

Конец ознакомительного фрагмента.