Видение кончилось. Как я (большой, настоящий) догадался о желании кота кричать? О его знании будущего? И еще я понял, что кто-то осудил кота за гневные мысли и этот прыжок. Кейсу было ясно указано, что так поступать нельзя. Кем? И почему нельзя, ведь это – она тебя обманет – потом подтвердилось? Кот хотел меня предупредить, но тогда не вышло, я его не понял. И как я теперешний узнал про это? Слова не звучали, не было никакой надписи, вроде киношных субтитров. Получается, что я большой вживаюсь, как актер, в образ своего персонажа, в запись впечатлений, желаний и чувств маленького кота, покойного Кейса. В запись его сознания и души. И иногда понимаю их. Принимаю и расшифровываю информацию, когда-то отправленную ему. Становлюсь Кейсом. Как бы проживаю чужую жизнь, вроде героя из пьесы Батуры. Это мое открытие.

Кстати, его (своих) передних лап я не видел ни разу, хотя любой кот их наверняка видит.

А вот мое научное (ха-ха) умозаключение: после инсульта у меня в мозгу случайно открылся какой-то специальный центр, который в обычной жизни существует, но всегда наглухо закрыт. У всех так? Центр этот понимал и запоминал, записывал в памяти все, что чувствовал и видел кот. Тайно и без слов общался с котом. И вот вывод: кот – не животное или не совсем животное, а частично такой же, как и мы, человек. Или какое-то иное, неведомое существо. Только маленькое и немое. Вспомнил свою давнюю мимолетную мысль, что Кейс – человек бывший, согрешивший в прошлой жизни, а в новой он просто вставлен в меховую кошачью шкурку. Такое ему наказание. Я ведь часто смотрел ему в глаза, а он мне. И я иногда спрашивал его: чего ты, кот, печалишься? Глаза у него были печальные. Может, он печалился, потому что был когда-то человеком, а стал котом и не умел ничего сказать. Или мне сочувствовал. А может быть, хотел, чтобы его любили и понимали. И больше ничего. Любить-то я его любил, но как-то так, свысока. А ему нужно было на равных. А понять кота – как его поймешь?

31 августа. Еще одно эротическое зрелище. Мизансцена та же, что и в прошлый раз. Кот, оказывается, видел, как Мальвина мне изменяла на нашей постели. С кем? С Кангро! Я (кот) так же, как прежде, вопреки запрету, спикировал на них, хуже – на мужскую голую спину, с когтями выпущенными, и так же был изгнан ударами ноги в коридор. Только бил меня на этот раз Кангро. Бил сильно, и я летел, кувыркаясь. Из-под захлопнутой за мной двери донесся отвратительный запах йода. На этот раз новый бессловесный приказ, который я осознал, пребывая в кошачьей шкуре, приказ – так больше никогда не делать – был самым строгим.

3 сентября. Я на полке над столом. Большой я возится с компьютером. Я (маленький) знаю, что это – примитивная грубая техника. Ну, что тут поделать, эти большие отстали, безнадежно отстали от тех, кто меня сюда послал. И нечего ему думать, что послан я за грехи. Глупости! Нет, я – наблюдатель и хранитель. Отправлен сюда не со злом, а с добром. На земле миллионы котов, и все они посланы, чтобы оберегать своих хозяев, учить их жить в мире. Однако тут произошла какая-то ошибка. Сбой программы. Мы-то понимаем больших, но они нас не понимают. Мы – неудачные учителя. Тот, кого зовут Тимофеем, должен научиться понимать, любить и прощать. Только и всего. Я смотрю на него и умоляю: «Ну посмотри же на меня, посмотри, разгляди, какой я хороший, преданный, красивый». Стоп, красоту исключаем. Дело не в ней. Вон Мальвина какая красотка. И что? Смотри, гляди мне в глаза! Люби! Он вдруг начинает озираться. Потом замечает меня. В глаза! Мы долго глядим в глаза друг другу, он привстает, стул падает, его рука тянется меня погладить, треплет мои уши. Хватит. Я спрыгиваю и нарочито гордо удаляюсь.

10 сентября. Я (большой) дома. Решил записать, пока не забыл, все остальное, что узнал от маленького в последние санаторные дни. Глюки мои прекратились, в Кейса больше не переселяюсь. А жаль. Тоскую без него. И почему-то кажется мне, что я виноват перед ним. В чем? Пишу от его лица, чтобы не путаться в словах и неизвестности.

«Открыто окно. На подоконник вдруг прилетел голубь. Бросаюсь к нему: поймать! Он – вниз, еле-еле успеваю затормозить. А то летел бы следом. Разбился бы. Нельзя! Знаю-я должен умереть от болезни.

Заболел. Внутри что-то ноет, скребет, мочиться больно. Есть не могу. Пухнет живот. Нет сил, лежу. Тимофея все нет. Когда приходит, почти не замечает меня и падает спать. Хочу умереть. Страшно умирать? Страшно. Тому тоже было страшно. Его посылали сюда прежде. Две тысячи лет назад. Неудачно, человеческое большинство осталось злобным и глупым, как он ни старался. Хоть и позволил распять себя на кресте. Душа моя скорбит смертельно, пусть минует меня чаша сия. Не минует. Постоянно больно. Устал. Лучше умереть. Тяжело расставаться. С чем? С тем, что люблю. Со своим телом. С Тимофеем. С нашим жильем. Тимофей говорит: тесная квартира. А для меня что-то огромное. Но замкнутое. Никогда не выходил наружу. Я всегда заперт…

Лежу на боку, не могу подняться, вроде как засыпаю. Боль отступает. Как хорошо…»

Вот примерно то, что транслировал мне Кейс. Странные претензии – он сравнивает себя и других людей кошачьей национальности с Иисусом Христом. Какое он имеет на это право? Или это мои собственные измышления, мой бред, и тогда я достоин, как колдун и богохульник, сожжения на костре инквизиции. В церковь я не хожу, представления мои о религии самые поверхностные, но не могу поверить, что там, за гробом, ничего нет. и не мои ли глюки о том свидетельствуют? Иначе – зачем вся наша жизнь?

Тимофей понемногу поправлялся. Вспоминая свои странные видения, иногда подумывал, что, вероятно, были они симптомами болезни, не более того. Хотя кто знает… Стал выходить на улицу, слегка прихрамывая, опираясь на суковатую палку. Появлялся и в театре. В реквизите поменяли его палку на старинную трость ручной работы. Костромина затевала очередной спектакль, хотела ставить глуповатую, однако сулившую коммерческий успех переводную пьесу с традиционными мужем, неверной женой и любовником в шкафу. И с его прыжком с пятнадцатого этажа. Сомневалась, но все же доверила Тимофею разработку декораций. Работал он в основном дома. К нему приходили помощники, забирали его рисунки и чертежи, относили в театр.