Громадный белый купол неба опрокидывался в Реку, сливался с нею, увлекая за собой берега, тайгу, голые останцы ближних сопок, далёкий окоём и крохотное облачко – белого ангела – в самом зените… Нельзя понять, где сущий мир, где отражённый.

Однажды на их глазах из тёплого материнского чрева Реки возник сказочный таёжный остров с крутыми берегами и розовой отмелью посередине. Явившееся было таким живым, таким интимно прекрасным и чистым, тем, на что запрещал себе смотреть и видеть в их близости.… А тут вдруг открылось в ослепительной красоте и божественной откровенности.

– Красота! – сказала Она, а Он вздрогнул от мысли, что вдруг догадается, о чём только что думал. Покраснел. Она не догадалась, спросила: – Что же это может быть? Почему вдруг возник остров?

– Уходит полая вода, река обретает привычное русло…

– Сплаваем туда?

Он не стал заводить мотор, оттолкнул лодку от причала, сел на вёсла, и они поплыли к только что родившемуся острову. По мере приближения розовое, живое и нежное не исчезало.

Песчаная отмель оказалась сплошь засыпана розовым сердоликом и телесного цвета яшмой.

Дни проходили не в праздности, но в созерцании и осмыслении подаренного им Покоя, в необходимой работе. Он добывал хлеб насущный – ловил рыбу, стрельнул в первый же день крупного мясистого селезня, собирал в тайге и на калтусах прошлогоднюю, ничуть не повядшую ягоду, колол дрова для костра, складывая их в поленницу у стены зимовья. Она готовила еду, быстро освоив все хитрости таёжной кухни: запекала рыбу на рожнях, варила утиный бухлёр, пекла на углях лепёшки, мыла пол в зимовье, занималась постирушкой…

Никто и ничто не нарушало первобытного счастливого бытия. Вокруг царила звукота тишины, тревожимая их голосами да любовными стонами медведей, бродивших в поиске суженых в прибрежной тайболе, совсем рядом; и ещё – высоким покриком кедровок, звонкой стукотнёю чёрного дятла – желны…

Однажды с верховий на плёс вымахнула лодка. Сидевший в ней осадил скорость на самом стрежне, прокричал: «Вам телеграмма из Москвы. Всё в порядке!» – И лодка стремительно исчезла. Через три дня незнакомец, возвращаясь, заехал к ним, поднялся к зимовью с большим берестяным чуманом:

«Попотчуйтесь свежатинкой. Утром добыл»…

Сорок дней земной первобытной жизни! Сорок дней по течению ничем не замутнённой Реки. Позднее Она скажет: «Сороковины любви…»

Всё произошло внезапно и непостижимо глупо.

В посёлке у него было любимое место – могучий береговой мыс с несколькими раскидистыми соснами на оголовье и ровной площадкой, заросшей низкой жёсткой травою, малыми куртинками ягеля.

Живя в посёлке, Он почасту приходил туда, подолгу сидел в одиночестве. Там всегда хорошо думалось и мечталось. Давно тешил себя надеждой построить свой дом и приезжать сюда не наскоком, выкраивая время, но надолго. Охотиться, рыбачить, работать за столом в любую пору года. Место звалось в народе Второй Камешок. С него открывался как на ладони весь окрестный мир. С дремучим зелёным разливом тайги за Рекою, с рыжими пятнами сухих болот – калтусин, каплями озёр, голубыми жилками малых речушек, глубокой широтою стариц – душанов, с кипенью золототелого соснового бора на песчаных дюнах за крайними домами поселковых улиц. И, наконец, сама Река, распахнувшая в дальнюю даль два белых крыла невиданной птицы, словно бы вознесённой над землёю и парящей над нею.

В тот необыкновенно жаркий час, должный быть предвечерьем, они пришли на Камешок. Он и на минуту не оставлял её одну, были везде и всегда вместе. Вместе – самое главное в их любви….

Тут сладко пахло смолами, и возносившийся с Реки совсем лёгкий ветерок приносил прохладу и едва различимый, чуточку солоноватый запах большой воды.

Рядом, на гальке, весело и высоко звучали девичьи голоса, раздавался смех и плеск. Там собрались нынешние выпускники средней поселковой школы. Она смотрела на них, словно бы пытаясь найти кого-то ей знакомого.

Он смотрел на Реку, поражаясь белизною её лона. Только эта Река бывает в летнюю пору такой телесно-белой и живой.

Ему вспоминалась древняя эвенкийская легенда о превращении Белой девушки в реку, которая снова превращается в девушку, а та опять в реку. Происходит это каждый год в пору белых ночей, когда зацветают черёмухи. В долгих странствиях по таёжному безбрежию, в зимнюю и летнюю пору, то во сне, то наяву в коротких, а порою и долгих, всегда внезапных видениях возникала она, манящая и зовущая к себе, то за внезапно откинутым пологом чума, то бегущая рядом с нартами, то выходящая из тайги на берег, предлагая причалить лодку…

Белую девушку, превращающуюся в реку, он никогда не видел. Но очень хотел увидеть тогда на Камешке. Он глядел и глядел неотрывно на Реку, думая о том, что его судьба так странно, так мистически неразрывно связана с этой Рекою. И даже первая настоящая любовь к единственной на всём свете женщине связана теперь с нею…

– Пора и честь знать, пошли, – сказала Она иронично и чуточку раздражённо. Его удивила эта ирония и раздражение. Им было хорошо вдвоём, вместе, они так любят друг друга… Но по её лицу понял: вот сейчас, вот тут совершилось что-то несовместимое с их любовью…