О том, что Он прилетит рейсовым из Иркутска, Девочка узнала ещё два дня назад. Об этом сказал отец и посетовал, что не сможет встретить – срочные и неотложные оказались дела в тайге. В их семье нередко вспоминали о нём, читали и обсуждали новые его книги, хранили их в семейной библиотеке. Он накоротке при каждом приезде бывал в их доме, дружил с отцом, светло и трогательно почитал маму. Но так получилось, что за семь лет, минувших с их купания на гальке, они близко не видели друг друга. И теперь Девочка решила встретить его сама и пригласить в гости.

Ей было четырнадцать. В то солнечное утро она проснулась с ощущением чего-то необыкновенно нового, светлого и нежного в ней, чего никогда не знала. Медленно вступали в права колдовские белые ночи, белыми от цветения черёмух стали заречные наволоки в отцовских охотничьих угодьях и вокруг села, дружно высыпали на заливные зелёные поймы жарки, а река, всё ещё полноводная, осветлела и, если долго глядеть вслед уходящей воде, становилась белой-белой…

Девочка лежала в постели, ставшей вдруг такой тесной, и слушала то несказанно нежное, что пробудило её. В доме никого не было – брат с отцом ещё вчера уплыли в зимовьё, мама ушла на работу, закончились занятия в школе, и можно было понежиться в постели, тихонечко подремать, да вдруг заснуть самым счастливым, самым сладким сном после первого пробуждения. Но она не стала нежиться, дремать и засыпать, выпрыгнула из постели и в одной ночной рубашке выбежала на волю. Тесовые, всё ещё прохладные после ночи мостки ожигали ступни, росный холодок бесстыдно щекотал ноги и уже касался пахов, когда она забежала в баню. Тут было тепло и домовито, терпкий древесный дух исходил от стен, всё ещё сочила чистый жар каменка, и речная вода темнела в бочке прохладным оком… Сумеречно, но покойно было вокруг и защищённо. Она сняла рубашку, и в бане мгновенно стало светло от её нагого тела, словно бы излучавшего вечный Свет. Уже не девочка, не подросток, но ещё и не девушка, поливала себя из большого ковша, касаясь маленькими ладошками так талантливо определившихся бёдер, тоненькой талии, тайн девственной упругости, и двух малых холмиков, с определившимися на них двумя ягодками… Она долго умывала лицо, необычайно красиво вылепленный высокий лоб, глаза, чуть-чуть в такую модную теперь миндалинку, крохотные уши с крохотными камешками первых «взрослых» серёжек и ставшую вдруг нынче гордой шею. И вся её красота и свежесть, вся беспорочность и чистота обрели имя, древнее, как её род, как земля родины, как великая их Река, – отроковица… И это древнее вдруг сопряглось с такими знакомыми и близкими словами: птица, синица, зарница, родница, родиться…

Дома она надела новенькое светлое платье с коротенькими рукавами, белые носочки с красным прошивом, праздничные босоножки. Волосы, давно потемневшие, ставшие почти чёрными, собрала в одну косу, по плечу и груди – в пояс. И пошла в аэропорт.

Он прилетел не один. С ним была женщина, не молодая, но очень красивая, как ей показалось. Они спускались по трапу, и Он поддерживал женщину за руку настороженно и любовно. «Это его жена, – решила Девочка, – и он её очень любит». И вдруг ей до нестерпимости захотелось, чтобы Он был её отцом. Это желание ничуть не умаляло большой дочерней любви к своему отцу, который пуще всего на свете обожал и любил её. Но она не хотела терять того всё ещё не осознанного чувства, которое так давно и так тайно возникло к этому человеку. На миг вспомнилось ей далёкое, как Он берёт её на руки и несёт на берег. Сильные руки его вспомнились. И ещё – как играет с ней на реке, ловит её за ноги, а ей так страшно и так радостно, и так счастливо оттого, что играет он только с ней, а все девчонки и даже мальчишки завидуют…

Девочка постеснялась подойти к ним и пригласить в гости тут, прилюдно. Но она знала, что Он обязательно пойдёт к реке, к той гальке, к тому спуску, на котором она встретит его.

Туда и направилась из аэропорта, воображая их встречу. Она поздоровается по-взрослому, спросит о том, как долетели, пригласит в гости и ещё поговорит о многом. О чём? Она пока не знала…

Они шли к реке, счастливые и весёлые, он держал женщину за руку, за самые кончики пальцев, что-то рассказывал. И любил, любил её и всё вокруг восторженными глазами. Теперь Девочка видела только его одного, и только его лицо и глаза. Они поравнялись, и она поздоровалась, всем светом своим, всей чистотою. Он ответил, улыбнулся и … не узнал.

То, что происходило дальше, девочка не могла знать. Но видела, что женщина дважды оборачивалась, смотрела на неё весело и внимательно, что-то говорила ему.

– Это твоя? – спросила весело, как бы в шутку, но и серьёзно.

– Кто «твоя»? – не понял он.

– Девочка.

– Почему моя?

– Твоя дочка, – пояснила и оглянулась.

Девочка всё ещё смотрела на него не отрывая глаз. Он понял шутку и подтвердил:

– Конечно моя. Плод первой непорочной любви моей…

– У тебя их много?

– Кого?

– Детей конечно.

– Не много. Она – единственная. – И только теперь оглянулся.

Девочка всё ещё стояла на высоком берегу спуска к галечным россыпям, но смотрела не на него – на Реку. На гальку, на тихую и глубокую заводь, на пенные буруны стремительной шиверы и дальше – за таёжные берега и могучие выходы скал, по– местному – меги, в ту даль и радость тихого рождества и короткого детства. Он узнал её и не мог больше шутить. Но повторил серьёзно: «Да, моя. Плод первой непорочной любви моей»…

Белая девушка

Три года спустя они снова прилетели вместе. На Реке стояла высокая, но уже чистая полая вода. Буйствовали белые ночи, и в таёжных крепях стонали от любви медведи. В зимовьё Брусья приплыли вдвоём. Он вёл лодку знаемо и свободно. Ей это нравилось, она гордилась им, бывалым таёжником, настоящим мужчиной…

Он гордился ею! Ни минуты не размышляла, когда предложил уехать в дальнее зимовьё, в безлюдье и прожить там сколько захочется – месяц, два… Прожили ровно сорок дней. Потом она скажет: «сороковины любви». Удивительным было время: ни утра, ни дня, ни вечера – одна белая ночь… Окошко в зимовье завесили старенькой брезентухой, широкие нары он застелил таёжной прошлогодней травою и сухим крохким мхом. Она покрыла ложе ломкой льняной простынёю.

После жарких и всегда коротких мгновений близости подолгу недвижимо лежали рядом, со странным ощущением стыдливого восторга, стесняясь друг друга. Эта робкая стеснительность сопровождала их с первой встречи, но не мешала страстно любить друг друга. В нём была ещё и настороженность: кто-то в самый интимный миг распахнёт дверь – затворок в зимовьях нет – станет третьим, всегда лишним в тайне двоих. Такую же настороженность слышал в ней. Только поэтому они охотнее, чем надо было, оставляли ложе любви, выходили на высокий берег и, довольные «приличной близостью», обнявшись, глядели в Мир. Он был божественным.