Платформа была освещена скудно — еще один плюс для похитителей. Но они все же не торопились Расставлять реквизит — вдруг пойдет товарняк, и Машинист в свете заметит их манипуляции и кому-нибудь о них сообщит.

Гена поминутно смотрел на часы, а Казанова по мере приближения часа «Ч» становился все спокойнее. Наконец главарь сказал: «Поехали», и соответственно махнул рукой. Повинуясь его указаниям, Казакова принялся расставлять по платформе бутылки с бензином и разливать горючее из канистр в виде лужиц и связующих полос.

Гена, понимающий кое-что в пиротехнике, заверил, что гореть будет недолго, но эффектно. И специально для Казановы добавил, что от этого никто из пассажиров электрички пострадать не должен — хотя сам отнюдь не был в этом уверен.

Когда эта работа была закончена, до подхода электрички осталось всего несколько минут.

Похитители укрылись под лестницей, ведущей на платформу. Отсюда можно было внезапно и мгновенно выскочить наверх и оказаться как раз напротив заднего тамбура второго вагона.

Казанова передернул затвор автомата и взял в руку гранату. Гена проверил оба пистолета и тоже потянулся за лимонкой.

А электричка запаздывала, и Казанова заметил, что Крокодил все сильнее мандражирует, и этот мандраж постепенно перетекает в возбуждение, совершенно излишнее в боевой обстановке.

Казанова окинул взглядом темную платформу, и внезапно вся эта операция показалась ему чистой воды авантюрой. Но думать об этом было уже некогда. Вдали показались огни приближающегося поезда.

— Ты совершенно не умеешь целоваться, — шенула Яна на ухо Уклюжему. — Учись, пока мне язык не отрезали.

И Яна стала учить соседа по заточению целоваться, активно используя для этого упомянутый орган чрезвычайно полезный во всяких эротических делах

К этому времени Яна уже дозрела до такого состояния, когда наступает что-то вроде раздвоения личности, и одна ее половина по-прежнему боится боли смерти, но другая уже смирилась с этим и смотрит как бы со стороны, как будто это кино или сон и готова шутить и смеяться над своим положением.

— А трахаться мы будем по-собачьи, — предложила она, позванивая цепью. — Ты будешь Барбос, а я — Альма. Гав! Гав!

— Это почему это я Барбос? — весело возмутился Уклюжий.

За последние дни к нему отчасти вернулась способность понимать шутки и отвечать на них адекватно. Эротические стимулы тоже больше не оставляли его равнодушным, однако был он еще слаб и немощен, так что Яна старалась за двоих.

— Хорошо, ты будешь лорд Бэрримор Шестнадцатый. С лордом это даже приятнее, чем с каким-то Барбосом. Мы будем оч-чень породистые собаки.

Она принялась совершенно по-собачьи облизывать лицо Шурика, а он вяло уклонялся, бормоча:

— Ну не надо, я так не играю. Давай по-человечески.

Яна послушно стала целовать его по-человечески, а потом предложила для поцелуя свою грудь, сообщив при этом:

— Говорят, если поить слабого, больного человека женским молоком, то он быстро становится здоровым и сильным.

— У тебя нет женского молока, — резонно возразил Уклюжий, но это не помешало ему поцеловать грудь, и даже неоднократно.

Потом они долго любили друг друга по-собачьи, по-человечески, по-французски и иными способами — благо им никто не мешал. Крокодил и Казакова ушли на дело, и дом стоял пустой. Правда пленники об этом не знали — да и какая им разница. Главное, чтобы в «темнице» не было посторонних.

После каждого раза Уклюжий, казалось, слабел окончательно и навсегда, но искушенная «суперзвезда» находила способы, чтобы снова его возбудить.

— Если выберусь отсюда, брошу петь и стану валютной проституткой, — сказала она в одной из пауз. — Безопаснее, интереснее и денег больше.

Ах, поработать бы ей полгодика в достославном городе Амстердаме на улице Красных фонарей. Может, и ей тогда смертельная доза героина показалась бы лучшим выходом из всех затруднений!

Но Яна всего лишь сидела в подвале, в плену у бандитов, которые собирались сначала отрезать ей язык, а потом и вообще убить совсем. Наверное, это обстоятельство слегка нарушило ее душевное здоровье, раз Яна стала видеть в своем положении предмет для шуток.

— К тому же я просто не смогу петь, — продолжала она. — Ведь у меня не будет языка.