В глазах поэта только слово является носителем жизни, а образованная из них речь является «бессмертным даром» русского народа, подчеркивая при этом, что «нет у нас иного достоянья».

Исследуя феномен имени с позиций уже гегелевской диалектики, к подобным выводам пришел в ХХ в. и отечественный философ А.Ф. Лосев. По его мнению, в имени заключается не только энергия предметной сущности обозначаемого им явления, но и вся его судьба: «В смысле имени, или в его предметной сущности… – разгадка, опора и оправдание и всех меональных судеб имени»29. Имя для него есть нечто живое и самосознающее. В ходе своего исследования философ выделил целый ряд диалектических моментов сущности имени. При таком подходе первый момент единства превращается в корень, источник всякой и всяческой жизни изучаемой сущности и всех ее судеб. Второй момент, эйдетический, превращается в абсолютное самосознание, выявляющее и открывающее первый момент, выражающее всю его глубину и сущность. Третий момент, пневматический, превращается в самосознающую и самоощущающую пневму, т. е. в абсолютную творчески-волевую жизненность. Четвертый момент, меонально-сущностный, превращается в живое тело вечности, благоустроенность и организованность, изливаясь на которую и в которой вся сущность живет жизнью абсолютной силы и смысла; назовем этот момент софийным, моментом в живой предметной сущности имени. Эта софийная сущность, максимально осуществившая первотриаду и тем давшая ей имя, есть личность. Наконец, модифицируется также и пятый – символический – момент сущности, превращаясь в живую речь, в слово, воплощенное или долженствующее воплотиться. Символ становится живым существом, действующим, говорящим, проявляющим себя вовне и т. д. А.Ф. Лосев назвал это демиургийным моментом имени, ибо в нем залог и основа всех возможных творческих актов мысли, воли и чувства триадной сущности30. «Природа имени, стало быть, магична, – особо подчеркивал мыслитель. – Именем мы и называем энергию сущности вещи, действующую и выражающуюся в какой-нибудь материи, хотя и не нуждающуюся в этой материи при своем самовыражении»31. Свой труд «Философия имени» А.Ф. Лосев написал в 20-х гг. ХХ в., однако похожие представления формулировались и в конце этого века: «На самом деле имя – это мыслеформа, имеющая самостоятельную сущность и энергетический потенциал, а также свою идею. Человек не изобретает идеи, но подключается к миру смыслов, среди которых существует и смысл имени»32.

Оттолкнувшись от определения имени как «смысла, или понимаемой, разумеваемой сущности», развивая понимание имени как «смысловой энергии сущности предмета», А.Ф. Лосев приходит к окончательному определению, связывающему воедино имя и миф: «Имя есть энергийно выраженная умно-символическая и магическая стихия мифа»33. И эта связь далеко не случайна – в другом месте своей работы философ особо подчеркивал, что «мифический момент имени есть уже вершина диалектической зрелости имени, с которой видны уже все отроги, расходящиеся отсюда по всем сторонам»34. Вывод А.Ф. Лосева о связи имени и мифа между собой разделяют и другие отечественные ученые: «Можно сказать, что общее значение собственного имени в его предельной абстракции сводится к мифу. (…) Итак, миф и имя непосредственно связаны по своей природе. В известном смысле они взаимоопределяемы, одно сводится к другому: миф – персонален (номинационен), имя – мифично»35. Из всего вышеизложенного следует, что происхождение имени нашего народа, неразрывно связанное с происхождением самого народа, нам надлежит изучать через призму мифа, причем мифа космологического.

Приведенные данные позволяют понять, какое значение наши предки придавали имени вообще, частным случаем которого является и имя племени. Подобно отдельному человеку, ни племя, ни целый народ не могут жить без своего имени. Без появления особого самоназвания говорить о возникновении того или иного народа в принципе не представляется возможным. Уже в самом начале ПВЛ, после пересказа библейского мифа о разделении языков в результате Вавилонского столпотворения, летописец упоминает племенное имя в связи с началом описания расселения славян в Европе: « тхъ Словнъ разидошас по земл. и прозвашас именъi своими. гд сдше на которомъ мст. ко пришедше сдоша. на рц имнемъ Марава. и прозвашас Морава. а друзии Чеси нарекошас. (…) Словни же сдоша коло єзера Илмер. [и] прозвашас своимъ имнемъ и сдлаша градъ. и нарекоша и Новъгородъ» – «И те славяне разошлись по земле и назвались именами своими от мест, на которых сели. Как придя, сели на реке именем Морава, так назвались морава, а другие назвались чехи. (…) Словене же сели около озера Ильменя, прозвались своим именем и построили город, и назвали его Новгородом». Рассказывая о далеком прошлом полян, он сообщает, что Кий, Щек и Хорив «створиша городокъ во им брата ихъ старишаго и наркоша и Києвъ» – «И построили город и в честь старшего своего брата дали имя ему Киев»36. Появление у племени своего самоназвания предполагает наличие у его членов и представления об общем происхождении, что является одним из существеннейших признаков этнического самосознания. На это обстоятельство неоднократно обращали внимание специалисты-этнологи. Как подчеркивает Ю.А. Карпенко, словообразовательная структура этнонима «отражает его историю, зашифрованно повествует о его происхождении»37. В науке то имя или самоназвание народа на родном языке, которое он присваивает себе сам, называется эндоэтнонимом. Являясь средством этнической самоидентификации, оно воплощает и отражает повышенное этническое самосознание и самоощущение народа, в нем кумулируются знания об окружающем мире и ценностные ориентиры этого народа, передающиеся каждому новому его представителю. Выбор «эндоэтнонима обусловлен средой обитания народа, детерминирован землей предков, которая символизирует связь времен и поколений, и такое название усиливает этническую принадлежность народа…»38. Очевидно, что и наши предки приняли нынешнее самоназвание на основании какой-то идеи, исходя из своего видения окружающего их мира и своего места в нем.

Образ первопредка играл исключительно важную роль в сознании древних людей как в духовной, так и в чисто материальной сфере. Поскольку у многих народов он был связан с тотемизмом, С.А. Токарев отмечал: «Тотемические мифы составляют как бы священную историю рода, историю его происхождения, служат идеологическим обоснованием прав рода и племени на свою землю»39. Ю.К. Бромлей обращал внимание на то, что именно родовая память позволяет кровнородственной общности людей из поколение в поколение осознавать себя таковой, отличая от других подобных общностей40. Стойкость и относительную достоверность народных устных историко-генеалогических преданий С.П. Толстов объяснял тем, что они играли значительную общественную роль в жизни позднеродового общества, когда генеалогия становилась важнейшим регулятором браков, а отношения генеалогического старшинства получали огромное значение в повседневных взаимоотношениях между племенами. Поэтому при условии тщательной исторической критики генеалогия должна рассматриваться как ценнейший исторический документ, нередко проносящий сквозь тысячелетия память о никак не отмеченных письменными памятниками событиях41.

Анализируя закономерности развития первобытного родового сознания на основе сравнения индийской и китайской традиций, А.Е. Лукьянов пишет: «Концентрированное родовое сознание выражается в системе природно-родовых первопредков. Каждое поколение вещей и людей имеет своего первопредка, который генетически связан с общим природно-родовым первопредком. При тождестве природы и человека общим первопредком выступает сам род и занимаемая им территория… Обобщающая сущность природно-родового первопредка во всей полноте распространялась на каждого индивида и вещь и индивидуализировалась в них. (…) Таким образом, отдельно избранные природная вещь-первопредок и человек-первопредок становились явлениями всеобщего природно-родового обобщения. Каждый индивид созерцал в них одновременно и неразрывно самого себя, весь род и природу в целом как телесную сущность и чувственный образ, как идею жизни (понятие) и как имя»42. На совсем ином материале к схожему выводу пришла и Т.А. Бернштам: «Прототипы героя-предка имеют глубокие корни, уходящие в толщу универсальных представлений о единстве мира. Вследствие космического размера обстоятельств зарождения героя-предка его психофизическая природа и возрастные процессы содержат наиболее полную информацию (представления) о способах и участниках миротворения. При этом мотив героя имеет отношение не только к общей жизненной обстановке, но и к религиозной проблеме: «Абсолютная установка – всегда установка религиозная» (К.Г. Юнг)»43.

Образ первопредка играет огромную роль и в духовной сфере самосознания человека. А.Е. Лукьянов подчеркивал, что «первопредок есть наиболее концентрированное выражение природного и социального единства. Человек и первопредок обладают одной и той же телесной и духовной сущностью… Более того, при тождестве человека и природы первопредок духовно и телесно был самим человеком и человеческим родом. Первопредки – это предельные обобщения сущности и выражение предельных физических и интеллектуальных способностей человека со всеми его способностями и недостатками»44. В другом месте он отметил, что первопредок сохраняет и выражает предельные телесные и духовные способности природы и рода45. Таким образом, между первопредком и каждым из его потомков существует неразрывная тесная связь. Не менее важна роль этой фигуры и в развитии человеческого разума: «Без преувеличения можно сказать, что образ и имя первопредка создают мыслительное поле китайской, индийской и греческой античности. Именное, образное и содержательное единство мифологической фигуры первопредка и категорий философской стихии в древней философии китайцев, индийцев и греков непосредственно указывают на предфилософские истоки их философии, которые восходят к родовому и послеродовому мировоззрению»46. Несмотря на принятие христианства, отголоски связанных с этим духовно-нравственных представлений сохранились и в русском языке. В нем слово предок означает человека, который жил прежде нас, проложил дорогу и оставил нам свое предание. О последнем применительно к восточнославянским языческим племенам сообщает уже автор ПВЛ: «Имху бо объiчаи свои и законъ ць своих. и предань кождо свои нравъ»47 – «Имели свои обычаи, и законы отцов своих, и предание, и каждое – свой нрав». Живущие же после предков люди называются их потомками. Как видим, несмотря ни на что, в нашем языке сохранилась исходная нравственно-временная ориентация, в которой впереди находятся предки, а позади них – потомки, следующие их заветам и преданиям. Образ же предков в конечном итоге восходит к их общему первопредку, задающему исходную точку отсчета. С учетом той огромной ценности и значимости, которая заключена в имени народа, попробуем проникнуть в его смысл, для чего нам потребуется привлечь все данные, говорящие как о происхождении, так и значении русского имени.

Слово «эпоним» пришло в науку из греческого языка (др.-греч. – «давший имя») и обозначает божество или героя, в честь которого тот или иной народ или географический объект получили свое имя. На то, что подобный образ существовал и в отечественной традиции, указывает форма «русичи» в «Слове о полку Игореве». Суффикс – ичи, обозначающий детей по отцу, является патронимическим, и о том, что с его помощью от имени легендарных прародителей образовывались названия славянских племен, свидетельствует уже ПВЛ: «Радимичи бо и Вятичи от Ляховъ. бяста бо 2 брата в Лясх. Радимъ. а другому Вятко и пришедъша. сдоста Радимъ на Съжю. (и) прозв(а) шася Радимичи. а Вятко сде съ родомъ своимъ по Оц. от негоже прозвашася Вятичи»48 – «Радимичи же и вятичи – от ляхов. Было у ляхов два брата – Радим, а другой – Вятко; и пришли и сели: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим на Оке, от него же получили свое название вятичи». Специалисты отмечают, что «перенос этнонимических обозначений на царя и обратно – норма архаической семантики»49. Но то, что признается нормой для древнегреческой или ветхозаветной традиции вдруг становится совершенно неприемлемым для ряда ученых, как только речь заходит о происхождении Руси. Хоть в данном случае словообразовательная конструкция в «Слове о полку Игореве» совершенно определенная, русофобы всех мастей изо всех сил пытаются доказать, что никакого представления о первопредке Русе у наших предков в Средневековье не было, а сама форма «русичи» является выдумкой автора «Слова» и нигде больше не употребляется.

Однако в 1852 г. при ремонте подвала одного из домов в чешском селе Кралск был случайно обнаружен подземный склеп с погребальными урнами и двумя камнями со сделанными на них надписями. На одном из камней кириллицей было высечено слово РУСИЧ. Находку осмотрел чешский археолог В. Кролмус, а впоследствии и еще несколько человек, сделавших по его просьбе свои прорисовки надписей, что существенно снижает возможность мистификации50. Если данная надпись подлинная, то это означает, что кто-то из русов жил в этом регионе. Был ли он местным жителем или приезжим купцом, неизвестно, но в первом случае надпись должна была быть сделана достаточно рано, в эпоху после Кирилла и Мефодия и до внедрения в Чехии латинского алфавита. Кроме того, в ряде чешских родов (Дрславичей, Рыжмберков, Черниных) в XI и последующих веках было в ходу имя или прозвище Рус. А.В. Флоровский считает, что первоначально оно едва ли имело этническое значение и могло обозначать русого в противопоставлении черному, однако в случае использования его в качестве обозначения цвета едва ли оно ограничилось только этими родами, и мы вправе ожидать его гораздо более широкого распространения. Русское происхождение приписывается роду Рыжмберков, а знаменитый моравский дом Жеротинов вообще претендует на родство с русскими князьями51. Целый ряд фамилий в средневековых далматинских актах указывает на присутствие там русов: Русиничь (1182 г., в Задре), Русиновикь (1253 г., в Дубровнике) и, что самое показательное, Русичь (1364 г., в Сплите). Также географическая карта Лондонской псалтири второй половины XIII в. помещает на Нижнем Дунае около Венгрии народ «Ruscitae», по всей видимости искаженное «русичи»52. В армянской литературе первое упоминание о русах датируется началом Х в., а само их имя дается в форме «рузики». Тысячелетием ранее Птолемей на берегах Вислы упоминал племя рутиклеев. Вполне вероятно, что оба этих названия также является искаженным словом «русичи»53. Мы видим, что форма «русич» не только существовала в Средневековье, но и фиксируется за пределами Древней Руси в тех регионах, где в древности жили русы.