Романов подошел к запертой двери во вторую комнату и двинул ногой по замку. Дверь с грохотом распахнулась. Он шагнул внутрь. На паркетном полу лежали обрывки газет, мебель отсутствовала. Романов нахмурившись погладил синие изразцы на печке и вышел.

Через несколько часов Романов сидел в безупречно убранной комнате. Вещи были разложены в хозяйском шкафу, коробки он расставил вдоль стен. Папка исчезла бесследно. Уборка подействовала успокаивающе, как если бы он подмел и разобрался в собственной голове. «Спокойно, спокойно», – думал Романов, похлопывая себя по коленке, ты прекрасно помнишь все, что в ней было, а посторонний глаз все равно ничего там не разберет.

Но сама пропажа папки – неоспоримый факт, и значит, в городе кому-то есть до него, Романова, дело.

Он подошел к черному окну и открыл его. Пустынный двор блестел лужами, которые аккуратно обходил Петр Пиотрович, едва удерживая несколько поводков с весело перелаивающимися собаками. Они тянули его в разные стороны, и сверху он был похож на парашютиста, который стропами пытается справиться с воздушным течением.

… да нет, он жив, почему. Живут с матерью в Казахстане, он родом оттуда, в Питере им с возрастом стало тяжело, сыро.

Его характер всегда был похож на резко-континентальный климат, никаких полутонов. Если он ненавидел, то так, что от человека не оставалось мокрого места. А если ставил себе цель, ничто не могло свернуть его с намеченного пути. Даже полное отсутствие этого самого пути, даже то, что цель навсегда изменила место своего нахождения.

Мечтал поступить в военную академию, раз за разом проваливал экзамены, пока не добился положения по партийной линии и не был командирован в Германию. Ну а дальше встреча с мамой, Питер, коммуналка, я…

С пеленок я должен был действовать как мужчина, от меня ждали правильных поступков, а надежды возлагались такие, что в живой природе подходящих мальчиков не встретишь. Звук отцовских шагов на лестнице я научился распознавать с трех лет, так можно было подготовиться к вечерним разговорам о достижениях за день. Особенно, понимаешь, его бесили тройки. Он говорил: «Я не могу понять этой отметки. Ты либо знаешь, либо нет. Ты до конца знаешь, как тебя зовут и сколько тебе лет?» За полтинник, истраченный вместо обедов на кино, меня лишили еды на сутки, чтобы мне было ясно, что обед важнее фильмов. Нет, мама права голоса в этом отношении не имела. Тихо гладила меня по голове на кухне. Но однажды, когда мне было десять, кое-что изменилось…

Ох, так совсем больно, поправишь? Я, конечно, понимаю, что повязка должна быть тугой, но предпочитаю быть задушенным в объятьях. Да, вот так.

Поначалу мы все жили в одной комнате, дом был одним из самых старых в районе, с таким, знаешь, светлеющим следом от сбитого барельефа на фасаде, с витыми лестничными решетками, с бронзовыми шарами на перилах. Из огромных квартир наделали коммуналок, которые год за годом все менее решительно обещали расселить. Соседнюю с нами комнату занимал матерый, но тихий алкоголик Василь, испитой настолько, что никто не знал, сколько ему было лет. Иногда он тенью передвигался по коридору, а иногда пропадал на недели. Однажды вечером обнаружилось, что Василь очень тихо умер в своей комнате. Целый день мать плакала, отец молча ходил из угла в угол и не переставая курил, а мне было жутко и странно оттого, что бывший живой человек лежал еще недавно так близко. Комната должна была достаться нам, но никто не решался туда зайти, как если бы кто-то начертил непересекаемую линию перед дверью. И тут я решил, что в комнату войду сам, один, без никого. Откуда во мне что взялось, я не знаю, но я взял раскладушку и толкнул страшную дверь. Прежде чем переступить порог, я объявил отцу, что если смогу провести там целую ночь один, то эта комната будет моей собственной, и отец не изменит этого решения, что бы ни случилось, и никогда не будет входить туда без моего разрешения. Он только молча кивнул.

Там, за дверью, я, наверное, с минуту не дышал. Ну а потом стал медленно расставлять раскладушку, смотреть по сторонам, привыкать к темноте. Из-за неплотно прикрытой двери родительской комнаты упорно лез луч света и казался спасительным мостиком. Хотелось разреветься и броситься к матери. Тогда я подошел и закрыл эту дверь. Утром меня никто не спросил, как я провел ночь, и ничего вроде не поменялось, но про себя я знал, во мне что-то изменилось. И отцовских шагов на лестнице я больше не различал.

Романов проснулся от глухого стука. Несколько секунд ушло на то, чтобы сообразить – стучат в дверь. Еще несколько, чтобы вспомнить, где он, почему под ним раскладушка, и почему он спит в джинсах. Все дальнейшие подробности вспыхивали отдельными блоками: город, папка, хозяйка, соседка, регистрация. Когда он уже было решил, что стучать перестали и можно не открывать, в дверь затарабанили с новой силой.

– Иду! – сипло крикнул он и яростно растер лицо, чтобы немного прийти в себя, поднялся со скрипучей раскладушки и направился в коридор.

За дверью стоял вчерашний взлохмаченный мальчик с большим тазом белья, который он поддерживал коленкой. Романов молча наклонил голову вбок, пытаясь сообразить, что тут можно сказать.

– Митя, это опять мы, разбудили? – раздался с лестницы звонкий голос соседки. – Зато мы с кофе!

Романов молча кивнул пареньку, махнув рукой в направлении комнаты, и отправился натягивать майку. Роясь в шкафу, он видел соседку и мальчика в отражении зеркала. Мальчишка стоял посреди комнаты, задумавшись, одной рукой он прижимал к себе таз, другой поправлял очки, а Света улыбалась романовской спине и продолжала говорить: