– Мне вот здесь непонятен последний пункт…

– Что именно вас смущает, голубчик? – Александрия Петровна подалась к листку, пытаясь заглянуть в него. – Вы что, не знали о сокращении срока?

– Да, я не знал об этом. И еще о том, что такое «исполнение», «личные обстоятельства», и почему я должен съезжать в принципе… – он почувствовал себя идиотом в регистратуре поликлиники или приемной, где, как обычно, что-то перепутали именно в его документах, поэтому к концу фразы для уверенности повысил голос.

– Дмитрий Сергеевич! В чем дело? – испуганно посмотрела на него Александрия Петровна.

– Вот и я хочу знать, в чем, собственно, дело, – заводясь, продолжал Романов.

– Вы вообще вставали на учет? Кто вас регистрировал? Вы от Милонаса? – Александрия Петровна с недоверием оглядывала Романова с ног до головы, как будто видела его впервые.

– Я от чего?! Никто меня не регистрировал! Я просто хотел снять квартиру! – почти закричал Романов.

– Это ошибка, к нам нельзя попасть без регистрации, тем более не встав на учет у Милонаса, – мгновенно успокоившись, стальным голосом произнесла Александрия Петровна, захлопнула папку с документами и направилась к двери.

– Завтра в девять утра вы должны быть у меня в приемной. Прачечный переулок, двенадцать. Поднимайте оставшиеся вещи, заселяйтесь, все документы вы подпишете завтра, и не вздумайте куда-нибудь уехать без регистрации…

– У Милонаса, – закончил Романов угрюмо.

– Вот именно. До свидания, Дмитрий Сергеевич, – дверь за ней хлопнула, и звук раскатился по квартире.

Романов прошелся по квартире, обнаружил, что в комнате есть громоздкий шкаф, темного дерева, с медными ручками и орнаментом, захватившим всю поверхность дверей. «Вот и пара зеркалу», – по-хозяйски отметил он. Оказалось, что кровати нет, но есть скрипучая раскладушка, спрятанная за холодильник. Он потер щеку – пора было бриться. Еще миллиметр-другой и будет поздно. В предотъездной суете он потерял бдительность. Романов не верил в приметы, кроме одной – если он запускал щетину, обязательно происходили гадости. Он просыпал экзамен, хотя заводил два будильника, его рейс отменяли, и он уезжал из аэропорта, а рейс назначали обратно, паспорт пропадал, машина ломалась, трубы текли.

Он уселся на нагретый солнцем деревянный пол и открыл черную потрепанную папку с завязками из коробки «Биографии», ту, главную. И как всегда его мгновенно выключило из окружающего мира, как будто кто-то невидимой рукой отсоединил контакты. Выписки из полного собрания сочинений Мироедова, отрывки из воспоминаний друзей, дальних родственников и жен, комментарии к третьему изданию и комментарии к комментариям. Он мог бы запросто прожить его жизнь, работать запасным Мироедовым, подменять по праздникам. С первого курса Романов сросся с довольно неприятным типом, умершим лет за шестьдесят до его собственного рождения, и никуда уже от него не денется.

Он давно заметил, что классик сам менялся с годами, причем не от новых фактов, все еще всплывающих, а от того, что происходило с Романовым, от того, куда направлялся его пристальный взгляд. Так что влияние можно считать взаимным.

В худшие дни Романову казалось, что все зря, никакой тайны нет, он впустую потратил два десятка лет, дыша пылью в архивах и прочесывая провинциальные музеи. Но иногда большая, красивая и складная история сияла перед ним – его собственное чудо, которое он скоро предъявит миру.

А началось все просто. С отцовской библиотеки, набитой биографиями великих людей, и разговоров с ним о правилах жизни бездарности в этом мире. То есть его, Романова, жизни. Единым фронтом шли Макиавелли, Чингисхан, Суворов, королева Елизавета, Да Винчи, Шекспир, Дали – и он должен был трезво отличать кто из них был гений, а кто приспособился выживать в отсутствии дара. И раз уж Романову придется выживать, лучше сразу примериться к этому миру, выучить что и как устроено, не лезть напролом, а брать усердием, хорошими знакомствами и располагающей улыбкой. Романов мало что понимал из этих лекций, кроме одного – будет тяжело.

Может быть, поэтому у него и родилась идея посмотреть в перевернутый бинокль надоевших мемуаров и выяснить, как и откуда возникает это благословение – талант. История должна – он был уверен – хранить случаи, когда ничего рождением не было определено, когда дар взрывался в человеке позже, внезапно, вдруг, и сиял, уже не угасая, до конца.

Той зимой он сутками просиживал в библиотеке над жизнеописаниями двух поэтов, но ничего из этих биографий, отлитых в бронзе и высеченных в граните, вытянуть не мог. Каждый факт их судьбы был взвешен, перетерт в порошок и классифицирован еще до того, как Романов родился. Поэты были талантливы весомо, зримо и нагло – с самых пеленок.

Но однажды среди архивных дневниковых записей он нашел нечеткую фотографию записки, адресованную одному из наглецов, за авторством Ивана Андреевича Мироедова, признанного, поросшего мхом ученических сочинений, классика. В 1863 году Мироедов посетил один малоизвестный городок Новгородской губернии и просил поэта не рассказывать об этом «никому, никоим образом, ни при каких, мой друг, обстоятельствах, поскольку сие весьма существенно навредит моей жизни». Романов и сам не понимал, почему он тогда решил, что именно эта поездка – ключ к тайне, да и не ключ еще, а только замочная скважина для будущего ключа. Фотографию записки он тогда не сдержался и украл, и почувствовал – мир изменится, что он уже меняется.