– Как это так? – нахмурившись спросил Романов. Похоже в одиночестве здесь не останешься.

– О важном первому встречному не рассказывают, и вопросов не задают, – старичок с усилием открутил крышку термоса, и осторожно, как драгоценное вино, налил кофе во вторую чашку. – Ничего не объясняют в этих кабинетах, выпускают новичков на свободу без подготовки, – старичок выхватил памятку администрации, торчавшую из романовского кармана, и хлопнул ему по коленке. – Они полагают – вот это вас защитит? А о бонусной системе вам рассказно? О кнопках? Крысы канцелярские! – он покраснел и лопался от возмущения.

– О кнопках мне рассказали, – осторожно ответил Романов, перехватив поудобнее легчайшую, как лепесток, чашку.

– А о бонусах, значит, не стали, в целях предотвращения паники? – язвительно произнес старик, передразнивая чей-то голос. – А то, что здесь это две стороны одного и того же бесчеловечного процесса, вам не было сказано? Что к каждому желанию здесь прилагается бонус, страшный побочный эффект, сопровождающий жителей, так сказать, расплата, так сказать, гарантия и проверка, нужны ли им их желания. А люди с готовностью принимают это, они знают, за все хорошее в жизни надо отстрадать, расплатиться, и именно потерей, болью, иначе полученное не считается заслуженным. Но люди так устроены, что одновременно верят и в андронный коллайдер, и в приворотное зелье! Поэтому кнопочки никто не забывает нажимать, хотя это не что иное, как жгучее желание поплевать через левое плечо, увидев несчастного черного кота. Случайность, помноженная на непроходимо архаичное первобытное сознание. Бонусов они смиренно ждут, но надеются срезать углы кнопочками. Скажите мне, разве разумные люди могут так жить?! Только меня никто не желает слушать, – он устало откинулся на стуле, продолжая тяжело дышать.

– Боюсь, я вас не очень понимаю, – Романов сильно жалел, что остановился ради этого злополучного кофе. Пора было прощаться с возмущенным стариком, и Романов поднялся из-за стола. – Благодарю вас за чудный напиток…

– Так кем, говорите, они вас назначили? – старичок отдышался и схватил Ромнова за рукав, усаживая обратно в кресло.

– Не хочется зря болтать о важном, – усмехнулся Романов.

Старичок недовольно махнул рукой:

– Бросьте, со мной можно, я тут вроде апостола Петра.

Послышался гомон, старичок вздохнул, взглянул куда-то мимо Романова и тут же с тоской закатил глаза.

– Этого еще не хватало, – простонал он.

Из-за угла показалась небольшая процессия. Во главе шла крупная женщина с белой хоругвью, за ней несколько девушек, облаченных в серые монашеские балахоны. Предводительница с воинственным видом возвышалась над остальными, грубо очерченная линия ее подбородка как нельзя лучше дополняла широченные плечи. Одна из девушек извлекала пронзительные заунывные звуки из инструмента, напоминающего дудук. Над головами шагающих плавно качались транспаранты с изречением – «единоличные желания наши суть скорбь наша». Великанша хмурилась, наглядно демонстрируя упомянутую на плакате скорбь, и перед ней образовывался ощутимый вакуум, прохожие опасливо расступались. Старичок, услышав дудук, поморщился:

– Они еще и нот не знают, дурищи!

Когда процессия поравнялась с Романовым, женщина с хоругвью театрально возопила, указав на него пальцем:

– Вступил ли ты сего дня в царствие греха, нечестивец? Сказано: очистись от желаний своих, и освободишься. Покаися и отрекися, грешный! Отрекися!

Романов поставил чашку на стол и с интересом посмотрел на предводительницу.

– Идите, Маргарита Ивановна, – возмущенно вмешался старик, – со своим дамским поголовьем, куда шли.

Женщина опустила тяжелую руку на романовское плечо и грозно посмотрела на старика.

– Оплакивать идем невинно снесенный дом батюшки Мироедова!

– Ооой! – подхватили и затянули девицы.

– Невинно разрушенный, святой чертог освященный! Как только земля носит вас, с канцелярией вашей проклятой?! – предводительница надрывно голосила, но Романов уже не слышал ее воя, пристально вглядываясь в противоположную сторону улицы и покрываясь испариной.

– С моей канцелярией, с моей?! – старик вскочил из-за стола. – Да я с утра обиваю все пороги, я написал три докладных, я выставил оцепление, я не допущу вандализма, так и знайте! А стенания ваши антинаучные заканчивайте, нет доказательств и свидетельств о собственности нет, прекращайте. Пугаете людей! Здание той эпохи, этого наука не отрицает, а кто владел, кто гостил – это вилами по воде, поняли вы… – возмущенно закричал старик, но великанша перебила его новой сольной партией.

– Ибо сказано: коли нежися ты в грехах, крадучися по свету слуги диаволовы, и земля вопиет и восстанет, и скоромные сгинут, а праведные плечом к плечу воссияют. Слейся же во взаимопомощи вечной! Отрекися от желаний единоличных, отрекися!

– Ииии! – подхватили девицы.

– Всё в одну кучу у них, у полоумных, – сказал старичок Романову и крепко ухватился рукой за древко хоругви. – Имейте совесть, я вам не молоденькая несмышленая девица, – глаза его победно блеснули. – Идущие, да идите отсюда.

Женщина что-то угрожающе промычала, но спорить дальше не стала, ее подопечные выстроились в боевой порядок, и процессия двинулась дальше.

– Вот вы и познакомились с движением «Идущие сестрицы». Что характерно, они действительно все время ходят. И поют, – с раздражением проговорил старичок. – Главарь сей банды – Маргарита Ивановна, бывший тренер хоккейной сборной.

Но Романов не слушал.

– Когда снесли это здание? – тихо спросил он, обращаясь не то к старичку, не то к Марату, проходившему мимо с подносом.