– Это было хорошо до войны!
– мрачно возразила Холли.
– Сейчас доллар обесценился в пять-шесть раз, а по ценам на продукты - еще больше! Часть счетов заморозили, а по займам приходится платить! А в Конгрессе обсуждают предложение их индексировать! Мол, раз подешевел доллар, то и платить нужно больше! И говорят, что к тем, кто не пускает беженцев, их начнут селить насильно! Я вчера говорила с Атчесоном, так он сказал, что восстанавливать затопленные территории можно будет только лет через двадцать! Это наш профессор, ты его должен знать. Представляешь? Двадцать лет жить с совершенно чужими людьми! Сказали, что им будут строить жилье, но я уже никому не верю. Объясни, зачем мы полезли в эту Европу? Русские действительно нам угрожали, или это очередная ложь?

– Я не знаю, - ответил он.
– Может быть, угрожали европейцам, а нам врезали, потому что видели нашу подготовку к войне. Не вижу я других причин для вражды. Им ведь тоже досталось.

– Ладно, - сказала Холли, - будем считать, что один беженец у меня уже есть. Как-нибудь проживем на зарплату мужа и твою пенсию. Не вечно же будет длиться этот кошмар. Лишь бы не было беспорядков. Все недовольны, и у многих есть оружие. У нас пока тихо, а на юге уже были бунты. Пока бунтуют темнокожие и чиканос, и их удается разгонять, но уже пошли слухи об отделении штатов! Многие не хотят брать на содержание беженцев, а правительство может только печатать деньги. Мало того что много заводов разрушила волна, так теперь повсюду сокращают производство, а многие совсем закрываются. Тоби говорит, что и у них трудности из-за того, что не получают какую-то химию из Луисвилла, а больше ее нигде не купишь. Как бы и его не уволили!

Президент Франции Дайон Деларю обдумывал, что ответить на неожиданное предложение русского президента, когда в дверь постучал и, не дожидаясь разрешения, вошел его секретарь.

– Я извиняюсь, господин президент, - растерянно сказал он.
– Вы отключили свой комм, а у нас срочное сообщение из России. Убит Мурадов...

– Как убит?
– тоже растерялся Дайон.
– Объясните толком, Робер!

– Было покушение... Вроде взорвали его дом. Достоверно известно только о смерти, все остальное - это слухи. Официального сообщения еще не было. Власть в руках силовиков, а Думу пока не собирали. Наш посол считает, что и не соберут. Русских сейчас больше устраивает диктатура.

– Идите!
– расстроенно сказал президент.

Его печаль не была следствием теплых чувств к русскому коллеге, а объяснялась опасениями того, что отзовут предложение, которое вчера в личном разговоре передал Мурадов, ну и опасением диктатуры у такого сильного соседа, как Россия. Военные во всем мире предпочитают дипломатии язык силы.

Немного подумав, Дайон включил комм и связался с министром иностранных дел Камю:

– Фредерик, у меня для вас дело. Выйдите на русских и узнайте, что у них думают по вчерашнему предложению президента. Потом свяжетесь со мной по закрытому каналу.

Все шло так хорошо - и вот теперь это покушение! Вчера, незадолго до обеда, с ним связался Камю и передал приглашение Мурадова о приватном разговоре. Он велся через личные коммы по специальному межправительственному каналу связи. Оба прекрасно знали английский, поэтому обошлись без переводчиков.

– Приветствую вас, Ваше Превосходительство, - поздоровался русский президент.
– У меня есть предложение, которое хотелось бы обсудить.

– И я вас приветствую, Ваше Превосходительство, - отозвался Делару.
– Говорите, я внимательно слушаю!

– Давайте общаться без лишних формальностей, - предложил Мурадов.
– Скажите, вам очень нужны поляки?

– Я вас не понял...
– растерялся Дайон.

– Вы потеряли две трети своей территории, - продолжил русский, - и не сможете заняться восстановлением раньше чем через десять лет. При желании займете земли Германии и Польши, но для этого потребуется ждать еще дольше. Потеряны две трети пашен, больше половины промышленности и электростанций, а на уцелевших землях, помимо семидесяти пяти миллионов французов, собрались восемьдесят миллионов немцев, сорок - поляков и двадцать пять - англичан. Вы вынуждены покупать продовольствие в обмен на промышленное оборудование, которого и без того не хватает.

– Вы не сказали мне ничего такого, чего я не знал бы!
– рассердился Дайон.
– Могли бы добавить и то, кому мы всем этим обязаны!

– Не кипятитесь!
– отбросив дипломатию, сказал Мурадов.
– Я хочу помочь, а не поиздеваться, как вы, должно быть, подумали. Зная о неизбежности войны со США, мы приготовили большой жилой фонд и запасли продовольствие, чтобы было куда эвакуировать свое население из пострадавших районов. Планировалось, что таких переселенцев будет не меньше двадцати миллионов.

– А их оказалось меньше, - догадался француз.
– И чего вы хотите? Неужели поделиться с нами продовольствием?

– В первом угадали, а во втором - нет, - улыбнулся Мурадов.
– Мы не собираемся ничем с вами делиться, наоборот, я думаю, что вы поделитесь с нами беженцами. Скоро наступят холода, а у вас многие из них не устроены. Пусть улетят англичане, все равно вам не пережить зиму без серьезных потерь. Для этого у вас недостаточно жилья, продовольствия и энергии. Не хватит даже лекарств лечить больных. Думаете, французы будут долго терпеть? К тому же от немцев в будущем получите большую пользу, а какая польза от таких неуживчивых и спесивых соседей, как поляки?