Аверьяныч терпеливо подбирает сорта грибов, чтобы они были и помягче, поморщинистее, мелко их разминает в пальцах и затем заваривает и томит. Потом он просит Авдотью Степановну или Машу, или Николая Амвросьевича долго втирать эликсир в больные места. Потом готовит компрессы, и так, чтобы влага впитывалась в тело на протяжении всей ночи. При этом Аверьяныч все время разговаривает со своей пациенткой, говорит ей ласковые, утешительные слова: «Вы еще молодая, красивая, вам жить да жить. И ноги нужны будут. А как же без ног? Ну разве это жизнь, когда ноги не ходят. Хотя бы и меня взять. Случись такая напасть, чтобы ноги отнялись, — да что же я тогда бы и делать стал? У вас еще характер хороший, — можно даже сказать, сильный характер, а свались такое горе на мужика — он бы и жить не захотел. Потому как мужик в сравнении с бабой куда как слабее. Это он на вид такой резвый, хорохорится и силу показать хочет, а случись беда какая, тут он и раскиснет. Нет у него внутри крепости, как у вас, к примеру».

Софья такие слова слушает внимательно; и если Аверьяныч монолог свой затянет, станет долго плести кружево своего простонародного речения, Соня даже глаза зажмурит от удовольствия, будто она кошка, и кто–то гладит ее по спине, а то и задремлет ненароком. Она, конечно, не знает многих тайн психологического воздействия на сознание человека, а то и еще глубже — на подсознание, но этим самым подсознанием, видимо, слышит пользу доброжелательных, мудрых бесед своего врачевателя. Она каждый раз после его сеансов, а затем после тщательного втирания снадобья чувствует необычный прилив сил. Ей хочется потянуться, как бы расправить крылья, словно она хочет подняться в воздух. И по ногам слышит живительный ток, и поднимает их над полом, а затем наступает на них и, опираясь на ручки кресла, поднимается. И раз, и два, и бессчетно раз, пока не устанут руки. Стоять она еще не может, но откуда–то изнутри организма так и рвутся силы, чтобы поднять ее.

Особенно хорошо себя чувствует Соня по утрам, когда тело всосет всю влагу, приготовленную вечером, и ноги как бы просятся к ходьбе, в них по венам и мельчайшим сосудам течет ток крови, несущей всем клеткам силу. Она тогда решительно приподнимается на руках, опирается на ноги и… вот–вот пойдет.

Однажды в такую минуту, завидев спускающегося сверху мужа, она радостно закричала:

— Николай! Я сейчас пойду, поддержи меня!

Николай подбежал к ней, приподнял, поставил на ноги. И Соня двинула правой ногой, оперлась на нее. Потом и левую подтянула к правой и на нее оперлась. И раскинув руки, как крылья, стояла сама, стояла и качалась, и плакала от счастья. Крикнула:

— Аверьяныч! Дорогой вы мой человек. Смотрите же!..

Но в этот момент качнулась и повалилась на руки мужа.

Этот день она назвала самым счастливым в своей жизни. И лечиться стала еще старательней, ласковые «сказки» Аверьяныча слушала с еще большим наслаждением, и мысленно просила об одном: чтобы он говорил и говорил.

Когда вернулись путешественники, Соня, опираясь на мужа или Аверьяныча, уже проделывала по несколько шагов. Вот только возвращаться самостоятельно в кресло не могла. Силы прибавлялись, но их еще было мало.

Николай Васильевич уехал; как человек умный, он увидел, что в этой новой жизни места ему нет и возвратился к старой, — но уже трезвым. Никаких занятий по отрезвлению он не проходил, прожив многие дни в среде трезвых людей, он ни разу не вспомнил о рюмке и отсутствия спиртного не замечал. Этот его пример еще раз доказывает правоту питерского ученого Геннадия Шичко, который утверждал: организм наш в спиртном не нуждается, водку просит испорченный разум. Недаром великий Толстой, сам в молодости поклонявшийся Бахусу, сказал: пьющие — люди дефективные. Такая уж им идея залезла в голову, что мозг как младенец требует от матери питания. А если сказать по–ученому: мозг пьяницы запрограммирован на винопитие. Кем запрограммирован? А вот на этот вопрос гениально ответил поэт, которого автор этих строк нежно любил и считал своим лучшим другом, Владимир Котов:

Средь традиций самых разных

Есть нелегкая одна:

Если встреча,

Если праздник, —

Значит, пей,

И пей до дна!

Пей одну,

И пей другую,

И седьмую, и восьмую, —

Просят, давят, жмут «друзья», —

Ну, а если мне нельзя?!

Ну, а если есть причина

Завтра утром в форме быть,

Значит, я уж не мужчина,

Хоть давись, но должен пить?!

Вот это и есть тот самый мутный источник, из которого вытекает река пьянства — причина неисчислимого горя и бед вселенских!

Исцеление Николая Васильевича и начавшееся возрождение к жизни Софьи имеют одну сходную особенность: и у того, и у этой бедной женщины силы стали прирастать из подъема духа; доказательство поразительной по своей глубине и возможным воздействиям на всю жизнь человечества догадки все того же автора безлекарственного исцеления алкоголиков — и тоже моего задушевного товарища Геннадия Андреевича Шичко, сказавшего незадолго до своей кончины: придет время и человечество откажется от лекарств, ибо все болезни, даже самые тяжелые, можно излечивать силою своего собственного сознания. Для этого только надо научиться управлять им.

Автор просит прощения у читателя за то, что пустился в столь пространные отвлечения, далекие от нашего сюжета, но слишком уж важные проблемы, чтобы их хотя бы краешком не коснуться.

Николай Амвросьевич из всех обитателей домика лесника был, пожалуй, в самом сложном состоянии своих мыслей и чувств. Для себя он давно решил, что с Соней расстанется и будет предлагать руку и сердце Нине Ивановне. Но человек он был русский в самом высоком значении этого слова; и даже более того, хотя и не верующий в Бога, но православный. Не мог он объявить о своем намерении Соне, да еще в такой момент, когда она, напрягая все свои душевные силы, выбиралась из плена недуга. Видел, что силы ей придает не один только Аверьяныч, а еще и сердечная обстановка всего дома, и, может быть, самое главное, его хорошее отношение. Он этого отношения к ней не менял, а, наоборот, окружил ее вниманием и заботой.