… Не знаю, получилось ли, а если да, то не знаю что, возможно просто сработало самоубеждение. Но идти стало реально легче. И жара не так давила, и усталость, хоть и не ушла совсем, но спряталась куда–то далеко. Я сосредоточился на перехватывании мыслей и на ощущении направления. Сперва не получалось, я злился. Занимаясь прерыванием внутреннего диалога, я то и дело останавливался, проверяя правильность того, куда иду. Ведь я шел по лесу, а не по ровной степи, приходилось то и дело огибать препятствия. Но, в конце концов, получилось уловить это состояние, в котором я ощущал тягучее чувство Нити и не сбивался на мысли.

Потом меня охватило ощущение этакой приподнятости. Словно я шел на первое свидание, которого очень долго добивался. Я все наращивал скорость и удивлялся, отчего я не устаю, а наоборот, так и подмывало сорваться в бег. Я словно не шел, а низко летел над землей, задевая иногда высокую траву.

Вся обида, на то что меня оставили одного, бросили в самом глубоком месте и вынудили так сказать, учиться плавать, задавленная, но еще тлеющая, там в самой глубине души, ушла куда–то. Вытекла словно вода из дырявого ведра.

Вылетев на поляну, я, как когда–то давно, в детстве, поглядел по сторонам и завалился на спину, в этот душистый цветочный ковер.

По небу плыли, уже лишь слегка серые, облака, принимая причудливые формы. Когда–то я, с соседской девчонкой, там, в деревне, любили фантазировать, лежа на пригорке. Замки, драконы. Рыцари. Я так и не узнал ее имя. Она почему–то не говорила его, каждый раз, каждый день, называясь новым. А я отчего–то не торопился его выяснить, у тех же взрослых… То лето было последним деревенским летом, на следующий год мы не поехали, а потом… Потом я не захотел ехать туда, где был так счастлив. Больше я эту смешливую, странную девчонку не видел…

Опомнился я тогда, когда упорно пытался проломиться через густой кустарник. Нехилой веткой меня шарахнуло в лоб, рефлекторно отшатнувшись, я запнулся и под треск ломающихся веток сел на пятую точку. В ягодицу что–то больно вонзилось, я зашипел, кое–как поднялся. Недоуменно оглядевшись, я осторожно выбрался из этого сплетения веток, посмотрел вокруг. Я совершенно не помнил момент, как я здесь очутился, лишь отрывки, смутные образы плавали перед глазами. Тряхнув головой, я посмотрел на разгром, сделанный мною в кустах. Чего это меня туда понесло? Я с удивлением рассматривал довольно толстые ветви, судя по всему сломанные именно мной. Хмыкнув, подошел к кустарнику, попытался сломать такую же ветку, как те, которые уже поломал. К моему удивлению, ветка и гнулась–то с трудом! Посмотрев на свои ладони, сплошь в мелких царапинах, я недоуменно покачал головой. Что на меня нашло? Неужели воспоминания детства, так подействовали?

Обойдя кусты, я двинул дальше. Нить настолько хорошо ощущалась, что не только не требовалось останавливаться, но даже стало казаться, что я реально вижу иногда перед собой что–то серебристое, вьющееся среди деревьев. А потом я подметил еще одну странность. Плохо думалось. В том смысле, что как только я прекращал умственную деятельность, диалог словно выключали и чтобы снова подумать, надо было несколько напрячься. Все мысли, что возникали в голове, как только становились не нужны, словно тонули, растворялись. И вообще, думать даже было… Неприятно, что–ли…

… Когда солнце перестало так припекать, я понял, что уже вечер. Только даже тревогу, связанную с тем, что мне, возможно, придется ночевать на голой земле, и ту пришлось чуть не клещами тащить. А как только я отвлекся, она и пропала. Вот же, блин, научился. Даже попереживать и то не получается.

Под кронами деревьев сумрак сгущался намного быстрей и вскоре я уже с трудом различал, что у меня под ногами. Блин, а как неохота было ночевать–то вне палатки! Всегда ворчал про себя, что она маловата, а вот теперь и она хоромами кажется.

Когда впереди моргнул огонек, я резко остановился, будто на невидимую стену налетел. Свет! А отчего бывает такой мерцающий свет, да еще и с легким запахом дыма? Костер, Ватсон! И тут на меня накатила усталость. Тело восприняло этот огонек, как конец пути, и решило, что пора отдыхать.

С трудом переставляя враз потяжелевшие ноги, я шел на свет. И тут он и накатил. Запах! Отвратительная удушливая тошнотворная волна. Я возблагодарил случай, не давший мне поесть, сейчас бы весь завтрак лежал на земле! И так–то пару раз спазм все — же вырвался из–под контроля. Я зажал нос и рот, но помогало мало. Блин, глаза же режет! Ну и местечко для лагеря выбрали! Я метнулся вбок, до кучи, что–то еще на лицо попало, навроде паутины. Отплевываясь и фыркая словно лошадь, я негромко матерился. Сука, только мне наверно, так везет! Остальные сто пудов прошли, даже ничего и не заметив!

Я пошел дальше, держа курс на моргающий впереди огонек. Стало вдруг холодно. «Вот, блин, Урал!» — думал я, застегивая штурмовку. Словно внезапно наступила осень. Как тихо… Я посмотрел вверх, на кроны. Тихо, как в мавзолее. Даже ветер и тот утих. В наступившей тишине, я слышал лишь свое дыхание и даже, кажется, иногда стук сердца. Офигеть!

До костра оставалось всего ничего, я уже почти вышел на поляну, точнее прокрался, захотелось отчего–то выйти, как Черный Плащ, неожиданно. И тут увидел сидящих возле костра. Не знаю, кто это были, но явно не аномальщики. Я присел, не желая привлекать внимание, и прищурил глаза присматриваясь. И чуть не присвистнул от удивления.