— Ладно, — перебил его начальник продотряда, — запрягай две телеги, поехали в лес.

— Как можно, лошади только из города пришли, заморились, — принялся бормотать Гергей Миквор.

Начальник продотряда усмехнулся:

— Ты бы их ночью пожалел, когда два воза верхом нагрузил. — Повернувшись к моему отцу, он сказал: — Тимофей Иваныч, давай сюда твоего парнишку.

— Он тут, — ответил отец и подозвал меня от ворот: —, Макар, пойдешь с нами, покажешь.

Гергей Миквор так и впился в меня своими рачьими глазами. Должно быть, ему припомнилась хрустнувшая ветка. Злобно ругаясь, он запряг лошадей.

Когда приехали на вырубку, начальник продотряда положил руку мне на плечо:

— Ну, парень, показывай!

Я растерянно молчал.

При ярком свете дня вырубка показалась мне незнакомой, не похожей на ту, что видел я в предутренней мгле. Просека была длинной и широкой, и повсюду, насколько хватало глаз, высились большие кучи валежника, неотличимые друг от друга. Под которой из них тайник?

— Ну, что же ты? — нетерпеливо спросил начальник продотряда.

Я проговорил, запинаясь:

— Где-то здесь… Под кучей.

— Куч много, под какой именно?

— Да врет он все! — закричал Гергей Миквор. — Мальчишке сопливому поверили! Он вам сны свои рассказывает, а вы…

— Ничего я не вру! — чуть не плача, сказал я. — Сам видел: сорок три мешка он с сыном в яму упрятал. Они по дороге ехали, я краем леса бежал, в каком месте они остановились — сейчас понять не могу. Я за кустом стоял…

— Эх, сынок, — с упреком сказал отец. — Да тут вдоль всей просеки кусты да сосны.

Начальник продотряда тяжело вздохнул:

— Ну что ж, делать нечего, придется разгребать все кучи подряд. Начинай, ребята, с краю.

Я заметил, как радостно сверкнули глаза Гергея Миквора. Должно быть, он подумал: «Перерыть всю просеку — дело нелегкое и долгое. Да и уверенности у вас нет: вдруг мальчишка и в самом деле все выдумал? В конце концов придется вам, голодранцы проклятые, отступиться».

Вслух он сказал:

— Зря вы это затеяли, дорогие товарищи, уж поверьте моему слову. Парень, по всему видать, выдумщик, а вам тут на неделю работы. Главное, впустую будете искать: ничего я не прятал и не бывал тут с прошлого года.

Бойцы продотряда, не слушая его, принялись ворошить первую кучу.

— Пусто, — доложили они и двинулись ко второй.

От стыда и досады я готов был сквозь землю провалиться. Растяпа! И как это меня угораздило забыть место?

Я озадаченно поскреб в затылке — и тут вспомнил, что я без кепки.

— Стойте! — крикнул я. — Погодите!

В несколько прыжков я очутился у кустов и побежал вдоль просеки. Каждую сосну, встречавшуюся на пути, я обегал вокруг.

Продотрядники удивленно посмотрели на меня и снова взялись за дело.

— Макар! — сердитым голосом крикнул отец. — Пойди сюда!

Я подошел.

— Не ждал от тебя, — сдвинув брови, сказал отец. — Тут важное дело, а ты озорничаешь. Нашел время…

— Я не озорничаю, я свою кепку ищу.

— Эту, что ли? — спросил один из бойцов продотряда и поднял над головой мою кепку. — Сейчас подобрал…

Я подбежал к нему:

— Где? Где подобрал?

— Вон под той сосной валялась, — сказал боец. — Я подумал, грибник какой потерял. На, держи, в другой раз не роняй.

— Значит, тут зерно! — Я уверенно указал на кучу валежника.

— Гром тебя разрази! — зарычал Гергей Миквор. — Эх, не попался ты мне ночью, свернул бы я тебе, комбедовский щенок, голову!

— Руки коротки! — отозвался мой отец и принялся помогать продотрядникам грузить мешки на телеги.

Я стоял в сторонке, смотрел, как грузят зерно, и радостно думал, что теперь кулацкий хлеб достанется голодающим рабочим…

А еще был случай, когда моя кепка, можно сказать, жизнь мне спасла.

В тот год в нашей деревне начали создавать колхоз. Моего отца выбрали председателем. В колхоз записалось всего-навсего человек десять, остальные решили выждать. Отчего так было? Оттого, что кулаки мутили воду, отговаривали людей от колхоза. Кого отговаривали, а кому и грозили. К тому времени старый Гергей Миквор помер, первым богачом в деревне заделался его сын Тэмрекей. Были у нас и другие кулаки, помельче. У всех у них отрезали лучшие земли, передали вновь образованному колхозу. Ну и злились они, конечно.