Не дожидаясь от отца наследства, он уехал из деревни странствовать по белу свету. Где пропадал — никто толком не знал. Поговаривали, что служил на больших кораблях и повидал много стран. Вернулся Марат в свою деревню уже после революции. От усадьбы помещиков Тугаевых остались одни воспоминания. Он купил себе маленькую землянку, устроил во дворе небольшую кузню, этим и жил, да, видать, кой-какие деньжонки с собой из странствий привез.

Женился Марат в сорок шесть лет. В жены взял тридцатилетнюю соседку Домну. Маленькая, незаметная, робкая, может, и по причине перезрелого возраста пошла она за этого нелюдимого мужика с бычьей силой и суровым взглядом. Несколько раз приходил к ним председатель организовавшегося в деревне колхоза, уговаривал Волка вступить в колхоз и приложить свою недюжинную силу в общей кузнице. «Я вам не мешаю», — угрюмо отрезал он. Мешать, действительно, не мешал, но жил одиноко, замкнуто, один на один со своими думами.

Через год Домна Тиховна родила сына. Бабки и женщины-соседки не успели обмыть как следует ребенка, как Волк взял его в свои огромные ручищи и вынес на мороз. Слабая, бледная, еще не опомнившись от боли, Домна выскочила за мужем вслед, упала перед ним на колени, умоляла не издеваться над дитем. Но Волк молча обошел ее и под взглядами онемевших соседей окунул голого мальчонку в снег. Долго парили и грели младенца после такого крещения, мальчишка, на удивление всем, не простыл, и бойко рос, опережая своих сверстников в крепости и силе. «В меня Егорка пошел», — довольно говорил отец и исподлобья с благодарностью смотрел на жену.

Держал Волк своего сына строго, за малейшую провинность бил долго и старательно. Не раз, глотая слезы, отхаживала Домна сына от побоев. Егор рос здоровым, сильным, но диким и замкнутым, как отец. В школе он учился всего пять классов, на шестом году отец подвел сына к наковальне и сказал: «Вот твое ученье — самое верное». С тех пор до восемнадцати лет Егор вместе с отцом стучал молотком. К Волкам-кузнецам шли со своей нуждой односельчане, иногда отец брал заказы от колхоза за выгодную цену, особенно прибыльно было кузнецам в годы войны.

Красивым парнем стал Егор Волк. Густые каштановые брови нависали над темно-коричневыми глазами. Тонкие ноздри орлиного носа раздувались при малейшем волнении, твердые, резко очерченные губы, как и отцовы, редко улыбались людям. Лохматые кольца каштановых волос небрежно лежали по плечам. Завидя его, девчата робко жались друг к другу, а каждая в душе мечтала, чтобы улыбнулся ей хоть раз этот суровый парень. Но тяжелый, немигающий взгляд Егора останавливался только на соседке — Татьяне.

— Эй, Волк, — храбро кричала Татьяна, когда была с подругами. — Чего такой злой? Иди к нам, мы твои кудри расчешем, — и заливалась ласковым смехом.

Подружки хихикали, удивляясь Татьяниной смелости, а она продолжала смеяться, чувствуя неведомую власть над этим человеком.

Однажды, после ее очередной насмешки, Егор подошел к девчатам. Те мгновенно оборвали смех и расступились. Он в упор глянул в серые Татьянины глаза, взял ее за плечи и крепко поцеловал в губы. Рванулась девушка в его сильных руках и замерла. Как будто земля поплыла у нее под ногами, закружилось, закачалось все вокруг. Егор отпустил ее, и Татьяна увидела его глаза, нежные и тоскующие.

— Ты чего? — с запоздалой обидой спросила она.

— Не будешь больше меня дразнить, — усмехнулся Егор.

К счастью и к несчастью встретилась Егору Татьяна. Перевернула всю его жизнь…

Егор до сих пор не мог объяснить даже самому себе. Потянуло его сначала к веселой жизнерадостной соседке, а потом и к людям.

— Егор, завтра все на сенокос, — сообщила Татьяна, — пойдешь с нами?

— Нам свое косить надо, — уклончиво ответил он.

— «Свое», — девушка сердито смотрела на Егора, — все бы вам «свое». Старухи сейчас — и те в поле вышли, а вам разницы нет: что война, что мир. Живете для себя, как… «Свое» батя скосит, а ты с нами.

Говорила, как приказывала. И Егор шел. Работал без остановок и передышек, и рубашка на его могучей спине была мокрой от пота. А работа казалась приятной и нетяжелой.

— На общину хребет гнешь? — встречал его тяжелым взглядом отец.

В то страшное для Егора утро они с отцом собирались на свой покос. Отец запрягал лошадь, мать собирала еду в узелок. Егор сидел на крыльце сонный и босой, хмуро глядя на приготовления.

К дому Волков подошел председатель колхоза Алексей Петрович, или просто Петрович, как звали его люди. Он недавно вернулся из госпиталя, бледный, худой, вместо правой руки — пустой рукав ситцевой рубахи, завязанный узлом.

— Доброе утро, — улыбнулся он, тряхнув копной кудрявых черных волос.

— Здоровы были, — буркнул Волк-старший, не глядя на председателя.

— Слышь, Егор, — Петрович присел на ступеньки рядом с парнем. — Помогай. Погода того и гляди кончится, дожди пойдут, а у нас сено не убрано.

Отец тяжело глянул на председателя:

— А свое пущай, значит, гниет?

— «Свое»?! — светлые глаза председателя потемнели от гнева. — Я на фронте свое защищал. И семью твою — тоже.

— Ты меня фронтом не кори, — Волк-старший так натянул подпругу, что она затрещала. — Мне уж умирать пора…