– Честно говоря, я пришел не из-за турнепса. У него оказалась какая-то аллергия на мышиную генетическую культуру, и он разложился прямо на грядке. Тебе известен некий папаша Арло, что живет в южной части Вальтербурга? Старый «шарманщик»?

– Угу.

Ответ Греттель был равнодушен и пуст, как стерильная среда в какой-нибудь колбе, ожидающая засева бактериологической культуры. И не выражал совершенно ничего, несмотря на свой внешний позитивный окрас. Госпожа геноведьма снова отправилась в иной мир, несравненно более интересный, богатый и захватывающий, чем никчемная обитель людей.

– Он действительно с головой не в ладах?

– Угу.

– Хорошо. Тогда я вышвырну его из дома, он меня уже порядком утомил. Рвется к тебе, как безумный, и все твердит про ключ. Кажется, у него в голове вместо мозга давно плещется похлебка. Несет полный вздор. У него, видишь ли, похитили ключ. Знаешь, от чего? От камина!

Он подождал реакции Греттель, но никакой реакции, конечно, не последовало. Можно было и не ждать.

– А знаешь, кто украл ключ? Мальчик-полено! Живой, наполовину деревянный, мальчик. Как тебе? О таком даже в газетах не пишут.

– Угу.

– Говорят, уличные «шарманщики» часто сходят с ума. Какое-то там излучение от их мобильных установок.... Такое бывает?

– Да.

– Даже грустно как-то смотреть на него. Выглядит до крайности жалко. Ключ, дерево, камин, приемный сын… Я сразу понял, что это бред воспаленного сознания, но выглядел этот Арло чрезвычайно убедительно, надо сказать. Это ведь чушь, правда? Про человека, сотворенного из полена? Такого ведь не бывает?

– Да, братец.

– Хорошо, - Ганзель ощутил, как улетучивается беспокойство, - Все-таки придется вытолкать старика на улицу. Главное, чтоб он со своими навязчивыми бреднями к страже не сунулся. Живо упекут в богадельню и разберут на клеточный материал.

– Угу.

Ганзель поспешил к двери, стараясь держаться подальше от булькающих автоклавов, похожих на сонных стальных чудовищ. У него ушло много лет, чтоб привыкнуть к их присутствию.

– Жалко дурака, - пробормотал он, смахивая повисшую в дверном проёме паутину, - Занимался бы своим ремеслом, детей смешил… А тут на старости лет ключ ему америциевый подавай…

Он уже вышел на лестницу, когда кто-то в лаборатории отрывисто сказал:

– Стой!

Ганзель замер. Едва ли автоклав в силах произнести подобный звук. Впрочем, мысль о том, что произнести его могла Греттель, казалась еще менее вероятной.

– Сестрица?..

Оказывается, Греттель успела бесшумно подняться. Ее прозрачные, ничего не выражающие глаза, сами похожие на окуляры какого-то сложного бездушного прибора, теперь самым внимательным образом были устремлены на него. Наверно, от такого взгляда и превращаются в клопа. По крайней мере, Ганзель сразу ощутил себя маленьким и беспомощным.

– Повтори, - потребовала она холодно.

– Жалко, говорю, старика…

– Ключ! Какой ключ?

– Да глупость какая-та. Ключ от камина. С каких пор камины на ключ запирают? Мало того, еще и америциевый…

– Цитрулинемия Святого Брюхера! – выругалась Греттель. Слишком эмоционально для лабораторного прибора. Почти по-человечески, - Старик Арло? Он еще там?

– Ну да, околачивается у нас в гостиной, уже весь ковер перепачкал. А что? Хочешь тоже послушать сказку про мальчика-полено?

– Это не сказка, - сквозь зубы сказала Греттель, - Пошли к нему. Немедленно.

– Только не говори, что этот каминный ключ и в самом деле существует!

– Несомненно. Он украден?

– Если верить старику…

– Я предупреждала его, - чужим и зловещим голосом произнесла Греттель, отбрасывая со лба нечесаную прядь белых волос, - Я говорила, что эта культура нуждается в лабораторном изучении! Что недопустимо выращивать ее дома, да еще и на правах приемного сына. Старый упрямец Арло! И ключ!..

– Да что за ключ такой? – спросил Ганзель, потеряв терпение, - Вы оба друг друга стоите! Человек-полено, ключ от камина!.. С ума посходили!

– Не сейчас, братец.

И он понял – не сейчас. Судя по тому, как обеспокоилась Греттель, выволочка может и подождать.

По лестнице она поднималась неслышно, лишь шелестел за спиной лабораторный халат. Ну точно привидение, устремившееся за добычей. В этот миг Ганзель не позавидовал старому «шарманщику». А еще, уловив так и не растворившееся беспокойство в собственном нутре, не позавидовал и самому себе. Какое-то предчувствие подтачивало его изнутри, монотонно, как древоточец подтачивает ствол дерева. Он никогда прежде не видел сестру в таком беспокойстве. А это уже о чем-то говорило. О чем-то крайне скверном, насколько он мог судить.