Ганзель вскипел. Акула, плавающая в невидимом море, стеганула хвостом.

– Еще одно упоминание о ключе, и я вышвырну вас наружу! Я же просил, изложите дело по порядку. У вас пропал какой-то ключ, я верно понял? Но отчего вы решили, что вам поможет геноведьма? Я же не зову геноведьму всякий раз, как не могу найти свои сапоги!

– Не просто пропал, - жарко зашептал папаша Арло, задирая голову, - Он украл его! Мой ключ! И сбежал с ним!

– Так идите к капитану городской стражи! Геномагия способна творить чудеса, но украденного она не ищет!

– Здесь все дело в том, кто украл!..

– И кто?

– Мой сын. Мой приемный сын. Это все проклятое дерево, теперь я убежден…

Ганзель чертыхнулся. Надо было сразу вышвырнуть этого сумасброда с крыльца.

– Какое еще дерево? Вы издеваетесь, папаша?

– Ничуть не издеваюсь! Все началось с дерева! Оно всему причиной!

Ганзель набрал в грудь побольше воздуха и медленно его выдохнул. Дерево. Сын. Ключ. Опасность. Ничего вразумительного из четырех этих пунктов не складывалось. Пока он раздумывал, не поздно ли взять «шарманщика» за шиворот и выставить за порог, папаша Арло, точно прочитав его мысли, торопливо зашептал:

– Вот как дело было… Началось все семь лет назад, как раз в тот год, когда вы с госпожой Греттель в Вальтербурге поселиться изволили. Расчищали мы тогда опушку, что к городской стене подступала. Очень уж много оттуда генетической заразы на город шло – то саранча размером с корову, то прочая нечисть, от которой житья никакого… Опушку ту давно гено-хворью попортило, деревья все гнилые и кривые, как в Железном лесу. Дрянь одна, словом, все стволы в язвах гнойных, а кое-где и зубы из коры торчат… И тут я вижу, значит, идет наш Джуз и тащит полено. Простите, Джузом мы нашего столярного кибера звали. Железа в нем пуда три, умишко куцый, как собачий хвост, но по части дерева опыт у него необычайный. Идет, значит, и тащит полено. Я сразу приметил, что древесина для нашего леса нехарактерная, очень уж гладкая, плотная, никакой гнили. У меня целая генетическая картотека есть гунналандской флоры, но такое дерево я впервые увидал. Мы, «шарманщики», до новых генетических образцов всегда любопытны. Профессиональное… Упросил я Джуза отдать мне странное полено – для анализов. Ну как упросил… Честно сказать, не сразу он мне его отдал. Даже до драки дошло. Но я семь лет назад был покрепче, чем сейчас… Получил-таки свое полено, хоть и с парой тумаков впридачу. Только анализы мало что дали, нет у меня техники подходящей. Да и таланта, прямо скажем, не Бог весть. То ли дело сестра ваша, госпожа Греттель…

Ганзель ощутил растущее беспокойство. Это было вполне в духе Греттель – взяться за изучение странной древесины. А теперь пожалуйста, какой-то сумасшедший старик норовит взять штурмом их дом, лепеча что-то о пропавшем ключе. Беспокойство было легким, но неприятным, как только что зародившаяся зубная боль, тянущая исподволь.

– Сперва сын у вас ключ украл, теперь вдруг дерево! Зачем вы мне про какой-то старый чурбан рассказываете, папаша Арло? Я вас попросил с самого начала рассказать, а вы…

Старик выпучил на него свои прозрачные глаза.

– Так ведь то полено – и есть мой сын!

Ганзель несколько секунд молчал.

– Так, - сказал он задумчиво, - Кажется, я понял. Ну разумеется. Полено – ваш сын. Оно украло ключ. Теперь все очевидно. Слушайте, папаша, а не бывает у вас такого, чтоб голову по утрам ломило, особенно в висках, или там голос какой-то, будто с неба?..

Старый «шарманщик» даже рассердился.

– Симптомы нейро-сифилиса я и без вас помню! – вспылил он, не прекращая своих беспокойных движений по гостиной, - Только с головой у меня все в порядке! Папаша Арло еще из ума не выжил! Дело, видите ли, тут вот в чем… Госпожа Греттель приняла у меня полено и провела над ним ряд анализов. Выяснилась удивительная вещь. Это дерево не случайно показалось мне странным. Цепь долгих и сложных генетических мутаций изменила его настолько, что от первичного фенотипа не осталось и следа. Имеются, к примеру, прозенхимные клетки, но вот структура проводящих тканей совершенно несвойственна любой древесной породе! Да и дереву вообще несвойственна. При этом наличествуют искаженные волокна либриформа, а эндодерма организованна образом, скорее характерным для фауны, чем для флоры…

Ганзель глухо заворчал. Он терпеть не мог геномагических словечек. От всех них несло какой-то затаенной скверной. Скверной, к которой он так и не смог привыкнуть за тридцать пять лет жизни под одной крышей с геноведьмой.

– По-человечески, папаша! – рявкнул он.

Поток тарабарщины мгновенно иссяк.

– Это было живое дерево.

– Оно что, заговорило с вами?

Старик досадливо дернул плечом:

– Не в том смысле живое. А в том, что его внутреннее строение было уникально. Очень сложное для флоры и абсолютно не схожее с любым существующим организмом. Это было как… В каком-то роде, это был зародыш новой жизни. Точнее, то, что могло им стать.

– Как по мне, в печку такое полено стоило швырнуть. Сварили бы на нем себе кашу.

– Вы немолоды, - печально усмехнулся «шарманщик», - А я – так и вовсе глубокий старик. Всю жизнь вертел ручку синтезатора, по улицам шлялся, золота не нажил, а все богатство – каморка, миска похлебки на ужин да нарисованный камин. Долго ли мне еще осталось?.. Ни детей у меня, ни подмастерьев никогда не было. В молодости не завел, а теперь уже и поздно. Вот мне и подумалось… Если это дерево может дать начало новой жизни, нельзя ли сделать из него подобие человечка? Обычного мальчишку, знаете ли. И эта мысль меня чрезвычайно приободрила. Было бы, кому носить уголь, убирать паутину, ходить в лавку. Да и я смог бы передать по наследству свое ремесло…

Ганзель едва не сложил рефлекторно ладони в охранительный символ двойной спирали. Хотя они упорно стремились сжаться в кулаки.

– Хорея Гентингтона! Уж не собираетесь ли вы сказать, что…

Старик обреченно кивнул.

– Ваша сестра, госпожа Греттель, была столь добра, что удовлетворила мою просьбу. Из странного полена она вырастила в лаборатории человека. Мальчика. Очень странный мальчишка получился. Вроде и человек, а вроде и дерево. Разные типы тканей срослись воедино, понимаете ли. Сразу и не разберешь, где что…