Шрифт:
Я уехал, унося с собой его пытливый, требующий взгляд и вопросы, которые бередили его душу.
Я продолжаю наш разговор. Я отвечаю тебе, мой мальчик. Отвечаю, как умею, как знаю. Может быть, ты прочтешь эту книгу и она поможет тебе.
О чем говорил мальчик
Надо мной смеются за то , что я всех жалею , Девчонкой дразнят. Учительница немецкого языка у нас старенькая , плохо слышит. Вот Левкин выйдет к доске и при всем классе вслух скажет: «Глухая тетеря!» Она не разберет , улыбается на всякий случай просит повторить . Он снова: «Глухая тетеря!» Класс хохочет. Она морщится , видно, переживает что глохнет, смотрит ему на губы: «Пожалуйста, скажи еще раз!» А он со спокойным лицом, громко: «Я сказал: «Гутен морген». Смелый! Я так не могу – вдруг она поймет, что над ней смеются. За глухоту!
А то еще первоклассников пугать начнут… Я даже лягушку жалею, когда ее мучают.
Соседка все твердит маме: «Что ты его так воспитываешь – всех жалеть! Пропадет».
Наверное, у настоящего героя сердце должно быть железное.
ГРИША
Первая стычка Гриши Воронихина с Боголеповым произошла шестнадцатого июля 1941 года. И я был тому свидетелем.
Мы с Гришей шли по гаревой дорожке московского стадиона на медицинское освидетельствование. Осмотр происходил в помещении под Северной трибуной, и мы, пока шли от Южной, успели кое о чем поспорить.
– Папы и мамы нас чересчур изнежили!
– говорил Гриша, жмурясь от бившего в глаза солнца.- Видишь - мне жара не нравится, подавай мне тень и кипяченую водичку! У меня, видишь ли, сандалии в дырочках, чтоб ножкам не душно было! Меня, понимаешь, в школе на большой перемене саговой кашей закармливают. Так приелась - мясной котлетки хочется! А я сегодня - на фронт! Надену пудовые сапоги и пойду топать с полной выкладкой. Что же, маме жаловаться?! Или папу просить плечо подставить?!
Он остановился и загородил дорогу, тараща на меня свои близорукие глаза.
– Чего же ты хочешь!
– возразил я.- Наши родители до революции голодали, были раздеты и разуты. Мы с тобой родились после двадцатого года, и им хочется, чтоб мы жили по-человечески. А по-твоему, нас должны специально растить впроголодь и оборвашками? Зачем это? Закаляться можно и здесь, на стадионе…
– Чепуха!
– Гриша нетерпеливо передернул плечами.-Закалять надо не мясо, а душу!
– Вот как!
– сказал я, насмешливо оглядывая его тщедушную фигурку и огромную шевелюру. Я был на год старше и поэтому считал себя значительно умнее.- Еще древние римляне подметили, что только в здоровом теле - здоровый дух…
В этот момент из помещения медицинского пункта выкатилась с топотом и криком толпа наших будущих однополчан во главе с Боголеповым. Это был здоровенный парень с лихим вороным чубом и черными, как пуговицы, глазами. В вытянутой руке он держал за хвост мышонка и, громко похохатывая, говорил:
– Солдату первым делом требуется быстрота!.. Ясно, понятно? Засим твердость руки и беспощадность к противнику.- Он любовно оглядел серого мышонка, который, болтаясь на хвостике, отчаянно выгибал спинку и перебирал в воздухе лапками.- Сейчас мы его… прекратим.
– Брось, Боголепов!
– крикнул кто-то из толпы.
Но тот только выше поднял мышонка.
– Ни в коем разе, уважаемые собратья! Вам следует вытравить из себя интеллигентскую сырость. И несколько огрубить свои нервные волоконца! Смотрите, я его сейчас раздавлю собственным сапогом на глазах у суровых воинов.
– Немедленно отпусти мышонка!
– высоким, дрожащим голосом сказал Гриша.
Боголепов глянул на него через плечо:
– Детка, пока мы в штатском, вам извинительно не понимать, что я - старшина, а вы - зеленый укропчик, который может оказаться в моей роте, в роте лихих разведчиков. Как же вы будете резать ножом немецких часовых, детка?
Вокруг были растерянные лица таких же, как и мы с Гришей, юнцов. И нам всем было до слез жалко мышонка. Но мы стеснялись этого чувства, и кое-кто даже насильно криво улыбался. Гриша не улыбался. Внезапно он бросился с кулаками на Боголепова:
– Ты не смеешь! Не смеешь!
Но Боголепов посмел - он был сильнее.
А я испытывал завистливое почтение к этому старшине, чьи нервы достаточно огрубели, чтобы не жалеть мышонка.
На пороге появилась медсестра и выкрикнула:
– Воронихин Григорий, к доктору!
Гриша прыгающими руками надел очки и, в упор глядя на слегка побледневшего Боголепова, сказал:
– Не сомневайтесь, я непременно попрошусь в вашу роту!
– и быстро пошел в медпункт.
Зимой 1941 года части Московского добровольческого комсомольского полка стояли на западных подступах к Москве. В один из первых дней декабря мотоциклист вез меня в штаб. Группа, в которую я был зачислен, больше трех месяцев действовала отдельно от полка и только сейчас вернулась в Подмосковье. Дорога вилась лесом. Все вокруг было упаковано в сверкающий снег, как в вату,- земля, кусты, деревья. Яркое солнце, валенки, полушубок и ушанка обманывали - не верилось, что мороз под сорок. И на душе было светло - после тяжелых октябрьских дней, когда немцы подошли вплотную к Москве, чувствовалось, что наше наступление не за горами. Я выскочил из коляски на глубокий, звенящий снег и пошел, не проваливаясь, к опушке. Там в небольшом лесном селении разместился штаб.