Те, кто теперь обвиняют Горбачева в авантюризме, связанном с Перестройкой, ошибаются: чего-чего, а авантюризма в его характере не было ни грана. Это хорошо. Но, как это ни странно, человек, стоявший у начала процесса, связанного с историческим риском, был совершенно не расположен рисковать в вопросах куда менее сложных. Свалить дуб, то есть абсолютную диктатуру, решился, а вот сучки обрубить и листья сжечь испугался.

Боязнь чего-то худшего даже тогда, когда для этого не было достаточно серьезных оснований, лишь усиливала у него постоянное стремление к перестраховке, желание "потянуть" с действиями и решениями, не раздражать лишний раз тех, от кого, как ему казалось (и как ему, не сомневаюсь, внушали), зависело сохранение порядка в государстве в случае выхода на улицу "опасных" и "непредсказуемых" демократов, готовых вроде бы даже Кремль штурмовать.

Характерный пример. Во время мартовского (1991 г.) противостояния, когда демонстранты, требовавшие продолжения реформ, оказались лицом к лицу с солдатами, Горбачев волновался как никогда, "сидел" на телефоне, собирая информацию. Мне он звонил в тот день несколько раз, невзирая на возникшую прохладу в отношениях. Я чувствовал его растерянность. Во время одного из таких звонков он сказал: поступила информация, что демократы готовят захват Кремля и что для этого где-то изготавливаются крючья с веревками (ох уж эти крючковские штучки!).

Можно было принять это за дурной розыгрыш, но Михаил Сергеевич был серьезен. Он попросил меня позвонить мэру Москвы Попову и сказать ему об этой информации. Попов рассмеялся: "Что там у этих информаторов, крыша поехала? Хоть бы адресок дали, где крючки делают, да и с веревками у нас дефицит".

Я сообщил об этой реакции Горбачеву, а еще добавил, что лично я боюсь прямого столкновения армейских подразделений с мирным населением. Кто-то может выстрелить и спровоцировать бойню.

— Этот кто-то и будет отвечать, — сказал Михаил Сергеевич.

— Согласен, но как потом хоронить будем? Вся Москва выйдет на улицы. И понятно, с какими лозунгами.

Михаил Сергеевич некоторое время молчал, а затем сказал: "Я сейчас позвоню Язову и Крючкову, напомню, что они понесут личную ответственность, если это "противостояние" окажется трагическим". Думаю, что это предупреждение Горбачева все-таки сорвало запланированную спецслужбами провокацию.

Или взять вильнюсские события января 1991 года. О них я узнал из выступления Егора Яковлева в Доме кино, где отмечался юбилей "Московских новостей". Информация ошеломила людей. На другой день утром ко мне в кабинет в Кремле пришли Вадим Бакатин, Евгений Примаков, Виталий Игнатенко с вечным русским вопросом: что делать?

Настроение было препоганое. Долго судили-рядили, пытаясь поточнее оценить ситуацию, найти выход из положения. Нервничали. Наконец коллегия "заговорщиков" поручила мне пойти к Михаилу Сергеевичу и предложить ему немедленно вылететь в Вильнюс, дать острую оценку случившемуся и создать независимую комиссию по расследованию этой авантюры.

Горбачев выслушал меня, поразмышлял и… согласился, добавив, что вылетит завтра утром. Попросил меня связаться с Ландсбергисом и спросить его мнение. Я позвонил в Вильнюс, Ландсбергис поддержал идею. Договорились о том, где Горбачев будет выступать. За подготовку речей взялся Игнатенко. Он был в то время пресс-секретарем Горбачева.

Однако утром ничего не произошло. Мы снова собрались в том же составе. Идти к Горбачеву я отказался. Попросили Игнатенко взять эту миссию на себя, найти какой-то повод для встречи с Михаилом Сергеевичем. С нетерпением ждали его возвращения. Наконец он вернулся с понурой головой и сообщил, что поездки не будет и пресс-конференции в Москве тоже не будет. Почему? Крючков отговорил, заявив, что не может обеспечить безопасность Президента в Вильнюсе. Само собой разумеется, что Крючков "не мог гарантировать", он-то лучше других знал, что на самом деле произошло в Вильнюсе.

Мы поохали-поахали и разошлись. Я от расстройства уехал в больницу, а перед этим дал интервью, в котором сказал, что случившееся в Вильнюсе — не только трагедия Литвы, а всей страны. Добавил, что не верю в местное происхождение стрельбы. С тех пор и попал под особенно тяжелую лапу КГБ. В конце концов Крючкову удалось отодвинуть меня от Горбачева. В откровенно наглом плане все началось с Вильнюса, до этого малость стеснялись.

Авантюра провалилась, Крючков струхнул, он понимал, что Горбачев мог организовать настоящее расследование. Вот когда надо было с треском снять Крючкова с работы. Это было бы реальное сотворение истории. Горбачев на это не пошел, что и вдохновило всю эту рвань на подготовку августовского мятежа.

Через пару дней мне в больницу позвонил Примаков и сказал, что Михаил Сергеевич наконец-то принял решение о проведении пресс-конференции и просит меня приехать на нее. Это было в 20-х числах января. Евгений Максимович добавил, что лично он советует приехать, Горбачев выглядит растерянным и чувствует себя совершенно одиноким. Я поехал.

Содержание выступления было нормальным, но, как говорят, дорого яичко ко Христову дню. Слова Горбачева не смогли убедить собравшихся, ибо запоздали. Общественное мнение было уже сформировано. Президент оказался в серьезном проигрыше. Более того, в зале витало подозрение, что Михаил Сергеевич знал о замышлявшейся провокации. Уверен, что эта дезинформация была запущена специально.