Удачник внимательно посмотрел на Дибаева:

– Вы намекаете на то, что их надо... – Удачник замялся, —надо как-то убрать?

– А у вас есть другое решение? Тогда ждите, когда эта баба созреет для решительных действий. Прорвется напрямую к Шарпею, например. Отличная, кстати, идея! Только скорее всего не она, а этот человек с безумным именем пробьется к Президенту и поделится с ним своими сомнениями. Шарпей подумает-подумает, да и даст команду своим абрекам тряхнуть нас, грешных, до самых шпор. Вы, я слышал, страдаете этим редким заболеванием. Обувь специально подбираете?

Дибаев упивался возможностью унижать Удачника и говорить ему гадости. Тот потел лысиной и не походил на того самоуверенного и циничного весельчака, каким его привык многие годы видеть Дибаев.

– Нет. Не думаю, что эти двое решатся на какие-либо серьезные действия, – тихо произнес Удачник. – Зачем им это? Да и текст на пленке всегда можно представить как пьяный бред.

– Отчего же? Вы были очень убедительны. Это я, можно сказать, был не в себе...

– Там есть пара сомнительных фраз, прозвучавших относительно четко, – продолжил Удачник, не обращая внимания на колкости Дибаева. – И яркий сюжетец про ротвейлеров. Вырванный из контекста, он выглядит как мое желание, простите великодушно, поиздеваться над вами.

Удачник, как ни пытался, не мог скрыть смятения и терзавших его сомнений. Он откровенно искал поддержки у Дибаева, который холодно и презрительно продолжал разглядывать его в упор.

– Петр Анатольевич! Вы же сами не верите в то, что говорите. Раз эта дама отважилась слушать вас, да еще, судя по всему, противозаконно, рискуя репутацией и должностью, значит, она взялась за вас всерьез! А вдруг за вами никаких грехов нет, а она попалась бы на прослушке? Это же тюрьма! Кандалы, можно сказать! Вериги! Повод, видно, вы ей дали службой своей беспокойной! Такой веский повод, что слабая женщина пошла на безумную авантюру: самого Удачника взяла на прицел! Небось денежки бюджетные не по назначению тратили? А? Гений вы наш финансовый?

– Что вы юродствуете, Дибаев? Вас это тоже касается!

– Касается! Согласен. Только я ничего не знаю. Дурака валял, когда вас слушал. Вискаря перебрал! Спьянился! Значения вашему бреду не придал. А теперь вот осмыслил все. Теперь, может, плюну на все да пойду в ФСБ своими сомнениями делиться. Мол, сбрендил наш Петр Анатольевич! Несет невесть что: про заговор, про американцев разнелюбых! Авось меня и поощрят за отвагу и бдительность! Как вам такой сценарий, дядя Петя?

На Удачника было жалко смотреть. Он съеживался при каждой следующей фразе Дибаева. И даже ехидное «дядя Петя» его, казалось, не задело.

– Неужели другого выхода нет? Только...

– Нет! – жестко оборвал его Дибаев. – Жизнь на кону! Ваша! Да и моя! Кто, кстати, играет в этом тандеме правдолюбцев главную скрипку?

– Бес их знает! Этого чудака из Думы мы рядом с ней впервые засекли. Ей, судя по всему, пойти не к кому! Вот она ему пленку и отдала.

– Дети есть?

– У кого?

– У них, Петр Анатольевич!!! У них!!! Про ваших я и так все знаю! Один в Израиле, другой в Штатах. Говорят, сильно бедствуют!

Удачник вяло отмахнулся:

– У него – сын от первого брака. Он живет с матерью где-то не в Москве. У нее тоже двое. Младшему лет семь, старшему, кажется, шестнадцать.

– Ну вот и займитесь ими. Младшим в особенности. Нажмите на материнскую любовь, и лучше побольнее! Ей этого будет достаточно. Ну а Че Гевару этого лучше сразу обезвредить. У него могут оказаться неожиданные связи и каналы выхода наверх.

Удачник внимательно взглянул на Дибаева:

– Вы так спокойно и уверенно говорите об устранении человека, будто вам это не впервой.

– А мне себя больше жалко, чем его! Вы подставились, вы и расхлебывайте! И потом, я не говорил «устранить»! Это вы применили сей термин. Я говорил «нейтрализовать»! Обезвредить! Может быть, вы его памяти лишите. Или подкупите. Усыновите, наконец! А? Хорошая мысль! И к бедствующим детям его. В Америку. На стипендию папину в двадцать пять тысяч «зеленых» ежемесячно! Хватит ныть, Удачник! – Дибаев ставил жирные восклицательные знаки в диалоге со своим многолетним мучителем. – Ступайте царствовать! Так, кажется, напутствовали царя Александра Первого душегубы, прикончившие его папашу? Вот и вы ступайте!

Шарпей тяжело поднялся из-за стола и «шаркающей кавалеристской походкой» двинулся в правый угол кабинета, где находилась дверь в комнату отдыха. Когда он оставался один, то переставал вести титаническую борьбу с самим собой за упругую походку и жизнерадостный вид. Он становился тем, кем был на самом деле: больным семидесятивосьмилетним старцем, страдающим тяжелой формой артрита, диабетом и простатитом, превращавшим каждый поход в туалет в настоящую пытку.