Мне было девятнадцать. В восемнадцать, когда я ушел в академку после первого семестра, я проработал год продавцом газет. На «Пушкинской» и на «Белорусской». Времена были свободные – ни крыши, ни рэкета. Закупился с утра у оптовика, привез сумку с прессой на точку, разложил столик – и пошло-поехало.

Деньги были шальные, как и время. Потом они кончились, потому что надо было возвращаться в институт.

У меня за плечами были три года в карате. Иногда пять тренировок в неделю. Тренер подбивал меня поехать на финальный отбор юношеского чемпионата страны, но я отказался. В спорт уходить не хотелось, а если не уходить – то зачем усложнять?

Вернувшись в институт, я посмотрел на доске расписание и побрел к аудитории в ожидании встречи с незнакомыми пока людьми. Встал у двери за пятнадцать минут до лекции и приготовился ждать. Первый пришел Женя, мрачный ботаник в очках. Я подошел, поздоровался.

Он пожал мне руку без всякого интереса и достал из сумки свежий «Спорт-Экспресс». (Через неделю у нас уже был график – мы покупали газету по очереди, чтобы не палить зря деньги. В валютном эквиваленте моя стипендия уже упала до семи долларов.)

Женька читал пятую страницу, приблизив газету вплотную к толстым стеклам очков. Отчеты о НХЛ, как сейчас помню.

– Любишь спорт? – спросил я.

Он кивнул. Словно отгоняя от себя надоедливую муху.

– А какие спортивные секции на потоке? – снова спросил я.

Он понял, что я не отстану. Сложил газету и убрал в сумку.

– Лыжная. Футбольная. И еще спецназ.

При слове «спецназ» я зашевелился. Вспомнил былое, запах раздевалки, выцветшее от пота и стирок черное кимоно, голос тренера.

– Ой, – сказал я. – А к кому можно прийти, чтобы записаться?

Он посмотрел на меня с недоверием.

– У меня черный пояс по карате, – пояснил я. – Правда, всего первый дан, но все равно… Там кто из нашей группы?

– Я, – сказал Женя со своим вечным мрачным настроением.

– О-о, – протянул я, не зная, что еще сказать, и повторил: – О-о…

– У меня минус семь, – сказал он и поправил очки. – Еще Лена ходит, у нее врожденный порок сердца, ей обычные нагрузки противопоказаны. Приходи…

Женька был страшный приколист и редкая умница. Я у него списывал задачи по квантовой механике. И безумно вывел его из себя, когда единственный в группе получил пятерку по «теории атомных станций».

Просто повезло. Вытащил именно тот единственный билет, который не только знал, но и понимал. Я был бы рад и тройке. К пятому курсу я понимал, что вряд ли буду работать по профессии. А Жене поставили четверку. Он знал всё, но начал спорить с профессором и доспорился до потери одного балла.

Денег не было, и с этим надо было что-то делать. Но у Андрея была идея, живо обсуждавшаяся в нашей секции карате. Уже другой, куда ходили ребята постарше и посерьезнее. Я пришел со своим черным поясом и поймал на себя взгляд тренера. У друга был белый, хотя он был первый в городе боец.

Тренер вызвал меня в центр зала, сам стал со мной в пару. К этому дню я удачно успел посмотреть все фильмы про Шаолинь, все фильмы с Брюсом Ли, Чаком Норрисом и Ван Даммом. Поэтому было больно, но не обидно.

Понимал, что новичков всегда бьют. Или – если хотите – испытывают.

– На черный пока не тянешь, – сказал тренер, подытоживая.

Боль прошла в раздевалке. Когда друг Андрей сказал вслух, что есть возможность купить вскладчину фуру водки. Фура водки в девяносто первом – это была валюта посильнее доллара. Доллары попадались фальшивые, а к паленой водке народ относился спокойнее.

У меня были деньги на ящик. У Андрея на три. Продать бутылку с рук можно было в два раза дороже – это если сразу. Я представил, как продам ящик, на вырученные деньги куплю два, продам их и куплю четыре. Потом продам четыре и заживу…

Мы передали деньги вожаку этим же вечером и принялись ждать фуру. Фура пришла, встав на стоянку в тайном месте на окраине, и мы приехали с тележками на колесах за своей долей. Забрали. Дело было вечером. Домой водку нести было нельзя. Сейчас я удивляюсь – почему так? Но тогда мы точно понимали, что домой ее не принесешь.

– Может, к тебе в гараж? – спросил я.

Это была правильная мысль. Но Андрей вдруг стал строить рожи, сказал, что это совершенно точно исключено. Я не понимал, но не настаивал.