«У меня твои руки. Видишь? Они твои. Можешь взять их себе, если хочешь, я отдам их тебе и буду ходить без рук, потому что мне бы хотелось, чтобы ты вернулся в мир, если это возможно. У меня твои ноги, твои плечи. Можешь забрать их тоже, если они тебе нужны. Твое лицо я оставлю себе, пусть никто не увидит. Только это, наше с тобой общее, я придержу для себя, нет, тебе нельзя забрать его назад.

Это твое наказание за смерть, за то, что ты оставил меня одну со всеми этими незнакомыми людьми. Тебя будут знать как человека без лица – оно всегда будет мое. Я – ты. А ты – мой, поэтому ты не можешь уйти насовсем».

Мы идем в ночь, не говоря и не думая, только смотрим, как темная карта коричневых, зеленых и черных пятен завладевает ночью, словно эрозия. «Из-за тебя у меня такое чувство, будто я в чужой стране», – хочется мне сказать, но я снова засыпаю у себя во сне, в уголке его руки, убаюканная его размеренным, громким сердцебиением.

Потом я слышу первую перемену, треск сухих листьев и катящихся камней; он отпускает меня, и я падаю на скалу. Я спотыкаюсь, у меня саднит поцарапанное колено. Боль крика поднимается по моему горлу, но на этот раз, открыв глаза, я вижу, что он идет впереди. Я сжимаю массу у себя в руке и раскрываю ладонь: там ничего, кроме пульпы и крови.

Я сворачиваюсь и чувствую, что к спине, лбу и шее, внутри моего лица прикреплены электроды. Черные ремни удерживают мое тело на носилках, и мягкое течение света проходит сквозь него.

Это уже не сон, а воспоминание. Я пытаюсь открыть рот, спросить, почему и когда это закончится. Вдруг лицо Томаса плывет передо мной, не связанное с телом, только голова. Он с любопытством смотрит на меня и накачивает дополна белым горелым светом.

Я только что вернулась от Жизель и сижу на крыльце, глядя, как соседские дети катаются на велосипедах вверх-вниз по улице, тут подъезжает Джен на скейтборде.

Она ногой подкидывает его вверх и сует под мышку.

– Идешь сегодня?

В конце каждого года у ручья устраивают вечеринку, на которой ученики школы Святого Себастьяна пьют пиво с учениками из старших классов до самого рассвета.

– Там будет Марко, пойдем, я знаю, что он тебе нравится.

– Ну и что?

Она вздыхает.

– Слушай, скажи маме, что пойдешь со мной. А лучше я сама ей скажу.

Джен взбегает на крыльцо нашего дома и кричит:

– Миссис Васко!

На ее зов появляется мама.

– А, здравствуй, Дженнифер, рада тебя видеть.

– Миссис Васко, можно украсть у вас Холли на сегодняшний вечер? У нас будет выпускной, танцы и все такое.

– Холли, что ж ты ничего не сказала? – Мама спускается, чтобы обнять Джен. Маме нравится Джен, она думает, что Джен «квелая».

– Что ты наденешь?

– Могу надеть мое черное платье.

– Никаких черных платьев. Видите, поэтому я и пришла, миссис Васко. Мы ее накрасим у нас дома. У меня сестра парикмахер-стилист, – прибавляет она, как будто это обстоятельство решает дело.

Мама смотрит на меня, а я качаю головой.

– Давай я лам тебе денег, чтобы ты вернулась домой на такси.

– А нельзя ей сегодня переночевать у меня?

– Я не могу. Мне завтра надо к Жизель в больницу.

– Нет, оставайся у Дженнифер. Я схожу одна.

– Мам, ты уверена?

– Если мама Дженнифер не возражает.

– Конечно, конечно. – Джен облизывает губы и откатывается на скейтборде, а я на минуту хватаю маму за руку и падаю с крыльца в незавязанных кроссовках.

Дом у Джен не такой тихий, как наш. Она живет в большом доме, где все движется, полно еды и все чем-то заняты. Мне нравится ходить к ней поужинать или пообедать, и я с удовольствием торчу там с ее двоюродными братьями и сестрами.

– Малышка, хочешь песто? – спрашивает миссис Маринелли, посылая мне от плиты воздушный поцелуй, а стайка младших тянет ее за фартук, выпрашивая деньги на мороженое.

– Мы идем собираться на бал, – объявляет Джен и тащит меня сквозь пахнущую базиликом кухню в комнату се сестры.

Джоанна училась в одном классе с Жизель, они были подружками. Жизель нравится Джоанна, но она всегда называет ее «неисправимой воображалой». Джоанна разложила содержимое своей косметички, щипцы и всякие штуки для укладки волос перед зеркалом. Меня это слегка нервирует, но у Джен есть решение и на такой случай, потому что, когда я сажусь перед зеркалом, она наливает нам по стаканчику домашнего отцовского вина и произносит тост: