Шрифт:
«Но…»
«Никакого но. Ой, это что еще?»
Что-то горячее, мокрое и чужое у меня между ног. Я раздеваюсь, оказывается, из меня течет.
«Кровь».
«Да, кровь, мои первые месячные за три года».
«Черт бы тебя взял!»
Я встаю на колени, голая, кровь струится подо мной, теплая и гнусная на чистом белом нему. Дисменорея: прекращение менструации.
Прекращение прекращения, конец конца. Она рывком сует мою голову к унитазу, я ударяюсь о край и обнимаю урчащий живот.
«Ты вычистишь себя и будешь голодать, чтобы ничего этого не было».
«Не буду».
Живот кажется мне раздутым. Он скручивается, когда она хватает меня, сует пальцы мне в горло, и все, что и проглотила, валится вниз, вниз, вниз, в унитаз.
«Давно мы уже не прибегали к этому трюку, а?»
«Да уж».
Я смываю воду и мою унитаз и пол. Потом открываю воду в ванне и погружаю тело в обжигающий кипяток, вижу, как розовеет кожа, когда касается воды. Поднимается пар, и я кладу руки на свой уже не надутый живот и голову на край ванны.
«На тебя противно смотреть…»
«Я сделала, что ты хотела, оставь меня в покое, прошу тебя».
Ее челюсти раскрываются, и я вставляю голову между блестящими резцами, кладу на ее теплый язык и вырубаюсь – зубы смыкаются на моем черепе.
«Ты же знала, что этим кончится. Я уйду, когда ты уйдешь. Вот в чем проблема, разве непонятно?»
Глава 25
Я играю со старшеклассниками на школьном дворе, и тут Рой кричит:
– Тайм-аут. Эй, Холли! Тут твой дружок.
И когда я поворачиваюсь посмотреть, над чем они смеются, я вижу его, его руки вытянуты над отверстиями в решетчатой ограде в виде ромбов. И мне неловко за него, он почему-то кажется таким маленьким по сравнению с большой зеленой оградой, которая нас разделяет. Я стягиваю бандану с головы и на ходу ее перевязываю, направляясь к нему. Я слышу жестяной стук баскетбольного мяча, отдающийся у меня и голове, и чувствую, что глаза парней следят за мной до самого забора. Я смотрю поверх холма за его спиной, чтобы и мельком не заметить его красоты или тревоги.
– Привет, Сол.
– Привет.
– Нам не о чем говорить, не о чем.
– Я знаю, но я не могу спать, я не могу заснуть даже на пару часов, у меня глаза болят оттого, что я не вижу ни твоей сестры, ни тебя.
– Мне плевать! Ты никогда не спишь! Господи, и ты пришел жаловаться мне, что у тебя болят глаза?
Я не хочу думать о его паршивых глазах. Не хочу говорить о них, хотя на нем солнечные очки, которые Жизель купила для него, и я не могу видеть его глаза, даже если бы и захотела. Я помню, как он в шутку жаловался, что очки слишком темные. Но я точно могу сказать, что ее подарок произвел на него впечатление.
– Как она?
– Нормально…
Я молчу несколько секунд, а потом решаю: несмотря ни на что, Сол заслуживает правды.
– На самом деле она неделю не встает с постели.
– Она болеет?
– Болеет. Слушай. Мне пора, мы проигрываем.
Я пинаю кучку гравия. Один камешек отскакивает от колена Сола.
– Ладно. Извини, Хол, – говорит он, отпуская меня.
Я смотрю на него, открытого и пристыженного. Потом он тихим голосом, почти шепотом говорит нечто странное:
Один риз мы гуляли по парку, и на земле валялся пластиковый пакет с вишневым пудингом. Она его подобрала, как будто сама его там забыла, и мы прошли еще немного, и Жизель села на пригорке и съела весь пирог. Не сказала: «Интересно, кто это оставил пудинг на земле», ничего такого, просто открыла пакет, как будто купила сама, и все до крошки съела. Без вилки, ложки, руками. Даже мне не предложила. Не в том смысле, что мне хотелось этого пудинга… Я вообще не люблю сладкое. И вишневый вкус терпеть не могу…
Он молчит, взрывает ногой гравий, потом закуривает и вздыхает.
– Я все время думаю о ней. Ты можешь хотя бы сказать ей об этом? – спрашивает он, засовывая руки в карманы.
Он поворачивается и поднимается по холму, и часть меня обегает забор, прижимается к нему и не возвращается на площадку.
И эта часть моего сердца, которая хватается за его спину, запутанная и расплывчатая, совсем не разбита. Сердце моей сестры тоже не разбито. Я клянусь, что не разбила его, когда снова держала его у себя в руках.
Следующий день – воскресенье, и мы с мамой полтора часа пытаемся вытащить Жизель из кровати и при – вести ее в приличный для церкви вид.
– Ты мне обещала, – говорит мама сквозь зубы, кипя от злости и рывком поднимая одежду Жизель с пола.
– Что?
– Жизель, ты обещала мне, что этого безобразия больше не будет.
Мама хватает Жизель за руку и сжимает ее, показывая, какая она стала тоненькая. Жизель подскакивает с удивительной силой, выхватывает одежду у мамы и бросает на постель.