— Нишкни, лодырь! На твою бабу молиться надо. Она по шестнадцать часов робила, траву жрала, чтоб детей твоих сохранить. Ангел она, а не баба. А ты ряшку разлопал, а робишь, будто поденный. Ей бы гнать тебя в шею, Аника-воин!.. — размахивая кулаками перед самым носом Василия, орала разбушевавшаяся председательница…

— Ну-ну, ты полегше… — отступая, бормотал Василий…

* * *

…По улице идут Якушев и Надежда Петровна. Якушев громко, заразительно смеется.

— Неужто помогло? — спрашивает он сквозь смех.

— А как же!.. Конечно, не то помогло, что почти в смех задумано, совесть в мужиках заговорила.

— Знаете, Надежда Петровна, — закуривая, сказал Якушев, — а ваш метод уже известен в истории. Была такая древнегреческая дама Лисистрата. И она предложила своим согражданкам объявить любовный бойкот мужьям, если они не перестанут воевать.

— Когда это было? — остро спросила Надежда Петровна.

— Да более двух тысяч лет назад.

— Во-на!.. И помогло?

— Еще как!

Надежда Петровна чуть задумалась, потом сказала с торжеством:

— И ничего похожего!.. У них — война, а у нас — мирный труд. Совсем, значит, наоборот… А все ж и эта твоя, как ее?.. Лизасрата — умная баба! Я бы ее к нам в правление взяла.

Мимо проходит Жан, небрежно здоровается и подымается на крыльцо сельмага.

Сельмаг. Заведующий в грязном фартуке меланхолически озирает полки, тесно заставленные бутылками и дорогими папиросами. Берет пачку «Казбека», раскрывает ее, нюхает.

— Так и есть — заплесневели, — уныло говорит он. Жан кидает на прилавок мелочь.

— Спички!

Завмаг с понурым видом кладет перед ним пачку спичек. Жан пытается прикурить, спички шипят и гаснут.

— Отсырели, не горят.

— Зато мы горим, — тяжело вздохнул завмаг, — горим, как шведы под Полтавой.

Жан окинул взглядом магазин и понимающе присвистнул.

— Подорвали бабы нашу коммерцию. Слушайте, товарищ Жан, а вы не возьмете назад свои часики? Шестнадцать камней.

— Не дешевись! — презрительно сказал Жан. — Еще не вечер. — Он наклонился к завмагу. — Ты что, твердо решил сгноить весь табачок?

— А что с ним делать? Не берут.

— Что делать? Ребята, инвалиды войны, герои, мучаются, где бы раздобыть папирос для штучной продажи, а он тут дерьмо в слезе размешивает! Да в Судже, в Рыльске, в Льгове, в самом Курске твою плесень с. руками оторвут!

— Так ведь туда ехать надо, а на кого я магазин брошу?

— Съездить можно… — тягуче и равнодушно сказал Жан.

— Товарищ Жан, пройдем в кабинет… — попросил завмаг…

* * *

…Возвращаются с поля колхозники. Видать, крепко устали: чуть не на версту растянулась полеводческая бригада, идут в тишине — ни разговора, ни песни, ни шуток. Поравнялось с конторой звено Настехи. Из окошка высунулась Надежда Петровна, зыркнула рысьим взглядом.

— Опять Жан не вышел?

— Опять.

— Хватит с ним цацкаться. Сколько у него прогулов?

— Вся неделя.

— Штрафуй — и баста!

Ничего не подозревавший Жан спокойно покуривал на крылечке своего дома, отдыхая от трудов неправедных.

— А Марина чего не идет? — поинтересовался Жан.

— Идет… маленько отстала, — отозвалась Настеха. — Завтра с утра отнесешь в контору двести рублей штрафу.

— Не жирно будет? — думая, что с ним играют, беззлобно огрызнулся Жан. — Может вытошнить!

— Ничего не попишешь — систематические прогулы.

— В каких купюрах платить — в крупных или мелких? — резвится Жан.

Подошла огорченная и разозленная Марина.

— Думаешь, она шутит? — завела на высокой ноте. — Здесь так положено!

— Нет такого закона, — сказал Жан, все еще пребывая в странной беспечности.

— А у них есть! — бессознательно отделяя себя от колхоза, крикнула Марина.

— Вы что?.. — побледнел Жан. — Ты что?.. — Он с ненавистью поглядел на звеньевую. — Сдурела, зараза? Да я за двести рублей горло перегрызу. Катись отсюда, не то всыплю горячих — небось срамотно будет!

— Но-но, полегче! — сказал Лубенцов и загородил собою Настю.