Верно, она почувствовала, что надо объяснить Якушеву происшедшее:

— Дуняша — сына моего невеста. Его немцы лютой смертью казнили, а она… замерла. Так и жила при мне тихой тенью. У меня за нее все сердце изболелось. И вот… видите… — Она поднесла руку к горлу.

Якушев как-то странно посмотрел на председательницу.

— Пойду я, товарищ Якушев, у меня еще делов полно, а сейчас мне малость с собой побыть надо…

— Папаня приехал! — звенит детский голос.

На Василии Петриченко, Софьином муже, повис десятилетний пацан, а пятилетняя дочка, даже не соображающая толком, что этот человек в военной форме, пахнущий сукном и кожей, ее отец, на всякий случай завладела ногой в кирзовом сапоге.

Василий целует жену в помертвевшее от счастья лицо, целует плачущую мать… Его ширококостное, грубо красивое лицо стало слабым от нежности и любви. Софья оторвалась от мужа, как от родника с ключевой водой, метнулась сама не ведая куда и опять приникла к мужу.

— Ну будет, будет!.. — пытается овладеть положением Василий. — Я ж насовсем прибыл в ваше распоряжение… Вот гостинцы привез.

Трясущимися руками он развязал заплечный мешок и достал банки с американскими консервами. Софья в растерянности трогает банки.

— Красивые!.. Я их на комод поставлю!

— Вот чудачка! — смеется Василий. — Нашла чем любоваться!. — Осекся, помрачнел. — Наголодались вы, бедные!

Достал из рюкзака пачку сахара, разорвал, протянул кусочек дочери. Та не берет.

— Да это ж сахар, дурочка! Нешто ты сахара не видала?

— Как — не видала? — вмешалась мать. — Что ты, Вась, не такие уж мы бедные.

— А мы тебе баньку стопили, — сказала Софья. — Зараз пойдешь или раньше перекусишь?

— Мы чисто ехали, с банькой можно и погодить. А нельзя ли штофик «Марии Демченки» спроворить?

— Мы думали, ты от «Демченки» отвык. Московской купили.

Василий благодарно чмокнул жену.

— Ну, а закусочка у нас своя — берлинская! — нарочито бодро сказал он, чтоб жена не стыдилась понятной своей бедности.

— Мы в садике накрыли, — сказала Софья.

— Пошли в садик! — согласился Василий. — И это с собой заберем! — Он прихватил свой консервный запас, дал по свертку ребятишкам. — Мы по-солдатски: рраз-два, и готово!

Вся семья выходит в садик. Здесь под рябиной накрыт стол, не так чтобы роскошный, но обильный, а по трудному послевоенному времени даже и более того: подовые пироги, толстая яичница на сале, холодец, разные соленья и моченья, бутылки с водкой, жбан с квасом.

— Уж не обессудьте… — робко сказала Софья.

— Гм… гм… — закашлялся Василий и поскорее сунул под лавку свои консервы…

* * *

…В первый момент не понять даже, что это — рука или нога в причудливых золотых браслетах. Потом становится ясно, что это голая по локоть, загорелая, крепкая мужская рука, на которой застегнуты браслеты золотых и позолоченных часов. Чьи-то пальцы расстегивают браслеты и снимают часы: сперва с одной, потом с другой руки. А вот и нога обнажилась, с лодыжки снимают еще две пары часов.

— Баяли, будто на границе в вещмешках роются, — поясняет, распрямляясь, жене Марине Петриченко ее выдающийся супруг Жан, только что прибывший в родные пенаты.

В горницу заглянула дочь.

— Брысь! — прикрикнула Марина, закрывая собой стол, на котором навалены часы. — Гуляй, покуда не позову!

— Надо нам побыстрее отсюдова подрывать, — говорит Жан. — Сейчас можно чудно в городе устроиться.

— Ты глупый, Жан, или поврежденный? — накинулась на мужа Марина. — У нас гарантированный трудодень, какого с роду не было, а рядом — Сужда, рынок. Я вон свинью резала, десять тысяч взяла.

— Ото! — с уважением сказал Жан, черный, костистый, похожий на хищную птицу, но по-своему привлекательный. — Стало быть, тут есть где развернуться?

— Что это ты — приехал и сразу о делах? — обиженно сказала Марина. Видать, не больно скучал.

— Скучал вот так! — Жан резанул ребром ладони по горлу. — Я ведь не как. другие ребята: берут первую попавшуюся немку и заявляют: я мстю! Нет, я сильно болезней опасался. Как вы тут себя при немцах вели — другой вопрос, — сказал он, неприятно клацнув зубами.

— У нас немец не озоровал, — серьезно сказала Марина — Окромя Настехи, никто с ихнем братом делов не имел.

— Какой Настехи?

— Петриченко, Надежды Петровны крестницы. И то я скажу — она девку собой прикрыла.

— Как амбразуру! — усмехнулся Жан.

— Будя зубы-то скалить! Настеха все ж таки дамка, а та — девчонка, дитя.

— Ладно защищать-то!

— Смотри, Жан, при других не ляпни, бабы за Настеху зараз поувечат.

— Больно вы тут большую власть забрали!..