— Почему именно собаки, Сильвия?

— Что?

— Ладно, ступай. Приятного аппетита.

В приемную ворвался Джон, взъерошенный и, как обычно, спешащий.

— Везу Ангуса к хиропрактику! — задыхаясь, выпалил он. — Наша договоренность в силе?

— Разумеется, Джонни. Я же сказала, что приеду. Значит, приеду.

Оставшись одна в клинике, Мадлен села на стул Сильвии и принялась ждать. Обычно Рэчел не опаздывала, но стрелки на настенных часах показывали уже начало второго. Мадлен было неспокойно. Всю ночь она обдумывала, как поступить в сложившейся ситуации, и решила выложить всю правду. Она расскажет, что у нее была дочь, которая родилась в то же день, месяц и год, что и Рэчел. И Мадлен в силу своей профессии просто обязана прояснить такое поразительное совпадение. Хотя Рэчел не указала дату своего рождения в формуляре, Мадлен будет стоять на том, что пациентка как-то в беседе ее упомянула. Мадлен надеялась, что Рэчел и в голову не придет, что она шарила в ее вещах или каким-то другим коварным способом выясняла подробности ее личной жизни. Она еще раз спросит, существует ли вероятность того, что Рэчел удочерили. Возможно, та и сама об этом не знает. Она уточнит, могла ли Рэчел унаследовать свои экзотические черты от родственников-англичан. О боже! Заново обдумывая свою речь при свете дня, Мадлен поняла, насколько она фальшивая. Ну да ладно, она обязана это сделать. Она попытается оперировать фактами, не забывая о здравом смысле и особо подчеркнув, как важно установить истину. Ведь если они родственницы, то сеансы психотерапии следует прекратить немедленно. Черт! Звучит просто ужасно. Лучше сказать: «как иажно исключить возможность их родства», чтобы они могли закрыть эту тему и продолжить сеансы.

Мысленно репетируя свою речь, Мадлен сжалась. Она представила презрительное выражение лица Рэчел. Возможно, она просто рассмеется ей в лицо и скажет, что Мадлен нечем заняться и ей самой надо бы обратиться к психотерапевту.

Мадлен взглянула на часы. Десять минут второго.

Она вытянула книгу, которую Сильвия прикрыла подносом для входящей корреспонденции. Вот тебе на! Это была «И цзин». [18] Ее назойливая секретарша, вне всякого сомнения, использовала книгу китайской мудрости, чтобы помочь тем бедолагам, на которых не действовала терапия. Мадлен пролистала книгу. Несмотря на то что бабушка Форреста была китаянкой, Мадлен никогда всерьез не интересовалась ни Китаем, ни китайцами. Духовные наставления она черпала из толстого тома дилоггуна — «священного писания» сантерии. Как и «И цзин», дилоггун был не только пророческим инструментом, но и вратами в мир бесчисленных преобразований. Верования Мадлен отчасти были подорваны тем, как Росария злоупотребляла сантерией, отчасти же тем, что судьба так безжалостно разлучила ее с Форрестом. И все же она нередко испытывала грусть, что отреклась от религии. Сантерия — вера в красоту и тайну, подкрепленная тысячелетиями. В юности Мадлен верила в силу сантерии. Но, приехав в бездуховную Англию, она с легкостью отреклась от сантерии как причудливой и бесполезной религии. Теперь она задумалась о ее мудрости, испытывая потребность в путеводной нити по жизни. Она не знала в Англии ни одного человека, за исключением Росарии, кто исповедовал бы сантерию и к кому она могла бы обратиться за советом, хотя таких, вероятно, было немало. Она решила разыскать библию сантерии, когда приедет домой, и воскресить в памяти слова предсказаний.

Минуты шли. В двадцать минут второго она поняла, что Рэчел не придет. Почему? И почему она не позвонила, чтобы отменить встречу? Вполне вероятно, что ее оттолкнули вчерашний допрос, странное поведение Мадлен и навязчивые вопросы. Неужели она больше не придет? Никогда? Мадлен пришло в голову, что и Рэчел стала задаваться вопросами их родства, что у нее появились те же подозрения. Если дело именно в этом, то, скорее всего, вчера Мадлен видела свою пациентку в последний раз. Ее собственная дочь Микаэла, в конце концов, так и не захотела связаться со своими родителями.

Она заперла клинику и вышла на улицу. В переулке люди все еще толпились в очередях в модные ресторанчики. У Мадлен пропал аппетит, но стояла солнечная погода, поэтому она решила немного прогуляться, чтобы развеять гнетущее чувство досады. Кем бы ни была Рэчел, Мадлен понимала, что утратила пациентку, к которой искренне привязалась. Если Рэчел и впрямь больше не появится, ей будет не хватать этих безжалостных, пылких дискуссий, даже сарказма и насмешек над ее наивностью. Рэчел открыла ей жизнь с абсолютно незнакомой стороны. Мадлен, безусловно, сама вынесла из их сеансов несколько уроков.

Ее пугь лежал к реке через Палтни-бридж, потом она повернула налево на Генриетта-стрит — элегантную извилистую улочку с домами в георгианском стиле. На противоположной стороне улицы раскинулся знакомый парк.

Каждое утро они прогуливались по Генриетта-парку. Парк был маленьким, не больше городского квартала, зато здесь росли старейшие в Бате деревья, дарившие прохладу во время летнего зноя. Но сегодня массивные деревья с облетевшими листьями скорее походили на скелеты, а роса укрыла траву холодным серебристым одеялом.

Росария толкала детскую коляску, а Мадлен плелась позади. Хотя она была худющей, как жердь, тело казалось невыносимо тяжелым, а ноги будто налиты свинцом. Мать ее, напротив, словно заново родилась на свет. Со спины ее легко можно было принять за молодую девушку: копна черных волос, ниспадавших до талии, легкая, пружинистая походка. Исчезла зависимость от Мадлен, ее сменила радость материнства — пускай речь и шла о внучке. Она беспрестанно сюсюкала с малышкой, а та агукала в ответ.

Мадлен же как будто оканемела. Врач поставил диагноз: послеродовая депрессия, и ни малейших признаков, что дело идет на поправку. После родов — девять месяцев назад — у нее началась горячка. Раньше, пока не изобрели пенициллин, эта беда косила женщин, как траву. Росария уговорила ее рожать дома, доктор не возражал. Но когда развилось воспаление, он тут же во всем обвинил роды в домашних условиях и снял с себя всякую ответственность. Мадлен отправили в больницу, где она провела три недели, одна, пока мама с радостью хлопотала около малышки. Потом, словно отвесив последнюю пощечину, Мадлен сказали, что больше она не сможет забеременеть…

Она медленно брела за матерью с коляской. Поначалу Мадлен страшилась выходить на улицу, боялась встретить одноклассников, спешащих на занятия. Кто они, юные создания в школьной форме? Но теперь ей не было до них никакого дела. Ее сердце было далеко, она ненавидела этот город. И не потому, что Бат не был красив — с его-то внушительными золотистыми каменными фасадами, местами покрытыми столетней копотью. Мадлен все бы отдала, чтобы увидеть дом, возведенный из выгоревшего на солнце дерева, с бирюзовыми ставнями, с резной верандой филигранной работы и попугаем, который встречает прохожих пронзительным криком. Дом, от крыши которого отражается слепящий свет. Или нечто приземленное — например, петушка, гоняющего цыпленка через дорогу, или геккона, стрелой пробегающего вверх по стене. Платаны и ореховые деревья Бата казались величавыми, но они не шли ни в какое сравнение с покрытыми красной корой мексиканскими лавандами, с палисандровыми деревьями и индийскими фикусами, зелеными шапками кокосовых и финиковых пальм.

— Эй, вы двое, подождите! — окликнула она.

Мать остановилась и обернулась.

— Магдалена, прибавь шагу. Ты плетешься как старуха. — Она расстегнула ремни коляски и взяла ребенка на руки. — Кьето, чикийя. [19] Мы должны подождать твою сестру.

Сестру. Вот кто она теперь. Она была против, но мать оказалась настойчивой, ее сила сантеры и упорство вселяли страх. Мадлен же, наоборот, лишилась последних сил сопротивляться. Она была уверена, что мать обидела ее не намеренно. Она любила Мадлен, но малышку — и это было очевидно — она любила больше.