Родичи присели на подоконник и продолжили ворковать над птицей.

— Надо бы найти ему клетку, — сказал папа. — Слушай, вроде у нас в подвале была какая-то клетка.

Я сбросил рюкзак на диван и подошел к окну.

— То есть, мы оставим его себе?

— Твой папа уже и имя ему дал, — сообщила мама. — Букашкин.

— Чего-чего? — удивился я. — Почему Букашкин?

— А он промышляет букашками, — ответил папа. — Не так ли, Букашкин? Любишь букашек, да?

— Но он же, наверное, чей-то, — напомнил я. — Он не дикая птица, верно?

— Мы дадим объявление в Интернете, — сказала мама. — Глядишь, кто и откликнется.

— Может, вознаграждение дадут, — сказал я. — Может, он миллион баксов стоит.

Папа криво усмехнулся:

— Чувак! Мне нравится ход твоих мыслей!

Мы стукнулись кулаками.

Я наклонился и погладил пальцем спинку птицы. Перышки у нее были мягкие и теплые.

Букашкин издал низкий горловой звук, похожий на кошачье мурлыканье.

Его маленькие глазки блестели. Он повернул головку, открыл изогнутый желтый клюв и сомкнул его на моем пальце.

— А-А-А-А-А-А-А! — заорал я, отдернув руку. — Он укусил меня! Он отхватил мне палец!

Папа и мама ахнули в один голос. Рты их широко раскрылись от ужаса.

Я расхохотался.

— Как я вас! — воскликнул я и помахал перед ними абсолютно целым пальцем. — Сосунки!

— Твои шуточки не смешнее герпеса, — покачала головой мама. — Смотри. Напугал бедного Букашкина. Он чуть с подоконника не свалился.

— Ничего, Букашкин, ничего, — сказал я и снова погладил его мягкие перышки.

Тот снова заворковал. Затем он опять повернул голову, приоткрыл клюв и коснулся языком подушечки моего пальца.

— Ого! У него есть язык! — засмеялся я. — Я и не знал, что у птиц есть языки.

Его язык был сухой и шершавый. Будто наждачка.

— С домашними питомцами узнаешь много нового, — заметил папа. — Пойду-ка вниз, поищу ту старую клетку

Внезапно меня осенила одна идея. Я посмотрел на птичку.

— Слушай, Букашкин, — сказал я, — похоже, у меня есть для тебя работенка.

Птичка уставилась на меня, будто и впрямь обдумывала мое предложение.

— Не забудь помыть руки перед ужином, — сказала мама.

Тем вечером я заперся у себя в комнате и долго репетировал свое представление. Я всегда запираю дверь. Иначе папа с мамой войдут и забросают меня советами.

Иногда их советы оказываются весьма кстати. Но мне гораздо больше нравится самому разрабатывать свое выступление. А кроме того, папа нередко отбирает у меня карты, волшебную палочку или иной реквизит и устраивает собственное представление.

Ему, понятное дело, хочется позабавиться. Но во время репетиций все это ужасно мешает.

В общем, репетировал я до тех пор, пока не начали слипаться глаза. Я отработал все свои обычные трюки. И немного пожонглировал кеглями. В конечном итоге я решил от них отказаться. Слишком они тяжелые, чтобы их в школу переть.

Потом я долго не мог уснуть.

Наверное, я слишком переживал из-за грядущего выступления. А возможно мне мешало спать урчание и бурление в животе, вызванное злосчастным печеньем мистера Пинкера.

Я дал себе торжественную клятву, что в следующий урок вежливо откажусь от печенья. Или, на крайняк, съем только половину.

Уснул я уже далеко за полночь. И мне приснился преглупый сон.

Во сне я видел Букашкина. Бедная птичка была заперта в каком-то доме. Довольно долго я не мог сообразить, что это был за дом.

И лишь потом я понял, что это был маленький кукольный домик.

Не из тех ли, что я видел в доме мистера Пинкера?

Во сне я, наклонившись, пытался вытащить его через маленькое окошко. Но домик вдруг начал стремительно уменьшаться. И вот уже он стал совсем крохотным, высотой, должно быть, сантиметр или два, и был теперь слишком мал, чтобы я мог разглядеть в нем Букашкина.

— Где ты, Букашкин? — звал я во сне.

А потом я проснулся — и было утро. Солнечный свет лился в открытое окно. Воздух был свеж и сладок.

Сон быстро выветрился из памяти. Я выпрыгнул из кровати и сладко потянулся. Сегодня шоу талантов — день, которого я не мог дождаться вот уже несколько недель.

Я торопливо оделся. Я стрелой помчался вниз — завтракать.

Я был так взбудоражен, что не мог усидеть на месте.

Откуда мне было знать, что этот день обернется для меня настоящей катастрофой?