– В прошлый раз я ехала с дальнобойщиком, – похвасталась она.

Ну надо же.

– А я был пивоваром, – сказал я. – Работал на заводе «Лаки Лагер».

– Пила я такое. Хотя я пью любое, какое есть на полке.

А что, практично. Бери то, что есть на полке, и пей. Сведи множественность

вариантов выбора к тому, что первое подвернется под руку.

– Мне нужно по-маленькому, – сказала она.

Я остановился на ближайшем пригорке, на обочине. Она вышла и присела на

корточки прямо возле машины.

– У тебя есть туалетная бумага? – спросила она.

Я достал рулон пипифакса из бардачка, протянул ей в окно. Жутко неудобно

разгуливать с мокрыми ляжками.

– Мне тебя сам бог послал, – сказала она. Отличный комплимент всего лишь за

кусок туалетной бумаги.

Натянув брючки, она встала и теперь смотрела назад, на юг. В ту сторону, откуда

уехала. Потом снова села в машину, и я выехал на шоссе.

– Я оставила своих деток в Глендейле, – сказала она, открывая очередную банку.

Я бросил на нее короткий взгляд; она смотрела на дорогу. Я продолжил

поглядывать в зеркало заднего вида, высматривая лесовозы. Парни, что водят лесовозы,

могут сильно рассердиться, если вовремя не уступить им дорогу. Но в зеркале не было

ничего, кроме отматывающегося назад шоссе. Попутчица привалилась к моему плечу. Мы

въехали в городок под названием Элк.

– Есть охота, – сказала она.

Я подъехал к закусочной «Бакхорн». Высокая женщина, наряженная в бабушкино

платье, стояла за стойкой. Пока Хелен прихорашивалась в туалете, я заказал две порции

ежевичного пирога и мороженое. Женщина в бабушкином платье принесла заказ, она

прямо-таки лучилась улыбкой. Я и раньше бывал в этом заведении, ел их ежевичный

пирог. Они здесь сами собирают ягоды, сами пекут пироги. Женщина в бабушкином

платье подавала тарелки с гордостью. Я заметил несколько пятнышек ежевичного сока на

ее фартуке. Сборщица ягод.

Хелен присоединилась ко мне за столом. Села и жадно накинулась на пирог, как

будто даже не понимая его вкуса. Явно не истинный ценитель ежевичных пирогов. Вот что

с людьми делает голод. Пока я доедал свою порцию пирога, Хелен заказала себе борщ.

Принесли огромное глубокое блюдо свекольного супа, от которого шел пар. Она

склонилась над ним; я пошел в туалет. Сквозь стену туалета было слышно звяканье

тарелок в мойке, грохот передвигаемых по плите сковородок и кастрюль, человеческие

голоса. Типичный кухонный шум. Когда я вернулся в зал, Хелен сидела за столом и

смотрела в сторону стойки, где никого не было. Я оплатил счет, за обоих. Она продолжала

сидеть.

– Хочешь посмотреть на фотографии моих драгоценных деточек? – спросила она.

Полезла в свою сумку и достала оттуда потертое кожаное портмоне. Открыла его.

Стандартный набор непримечательных семейных фотографий, оправленных в пластик.

Она щелкнула пластиковым держателем, сказала:

– Вот они.

Выложила рядышком на стол две фотографии девочек лет семи-восьми. Ее

драгоценные были одеты в маечки: у одной была желтая, у другой – зеленая. У них были

индейские пронзительно-черные глаза, черные волосы, смуглая кожа. Если бы я

рассматривал школьный альбом, то вряд ли выделил бы их фотографии среди прочих. Но

сейчас фотографии лежали передо мной, специально вынутые из портмоне. Я смотрел на

девчачьи портреты. Их мать ждала от меня какого-то комментария. Я улыбнулся и сказал:

– Похоже, они настоящие красавицы.

– Мой муж – француз, – сказала она.

Это что, должно каким-то образом объяснить красоту ее детей?

– Сочетание индейской и французской крови – давно не редкость, – сказал я.

Для меня это был просто исторический факт, для нее – кровосмесительный брак. Я

посмотрел на ее лицо. Обратил внимание на пару намечающихся морщинок. У белых

женщин такие морщины появляются значительно позже. Я всегда связывал это с

условиями жизни. А она, похоже, об этом не задумывалась. Может, считала, что

высокородная французская наследственность поможет справиться с морщинами и