То ли Великая Мать не слышала его здесь, то ли…

Божок, внезапно прекратив танец, замер на краю тумбочки, целый и невредимый. Маленький глаз хитро подмигивал Рхату.

Сердце снова пришло в движение.

Рхат Лун, который, как оказалось, не дышал, шумно выдохнул.

***

… а он отвечал им: «Не спорите же вы, что деревья цветут, а затем плодоносят, что каждое утро звучит сирена, что Земля – скопище скверны; отчего же обсуждаете Божественность Учителя?»

Но охваченные скверной, оставались глухи к словам рассудка.

В ответ они насмехались над Энтони, отвергали догмат Никейского Схода, всячески поносили отцов Церкви и искажали слова Заветов.

Тогда опустился Энтони Левицкий на колени и вознес молитву Весеслышащему:

«Учитель, отец наш, прости неразумных детей своих, ибо не ведают они, что творят».

Летопись Исхода

«Деяния Отцов»

Глава 5 «Энтони Левицкий»

Крик стоял над жилыми секторами. Стоял прочно, как опорные стойки, как ребра жесткости – стальной скелет левиафана. И конец его терялся невообразимой высоте отсеков.

Начало было в узком коридоре-переходе между комнатами пластмасников и пропахшими землей каютами аграриев.

Первые - нестройной толпой возвращались из бани. Разогретые веселым паром и горьким пивом.

Вторые – направлялись туда, и цветные полотенца реяли боевыми штандартами.

– А-а-а, бгочеловеки, - взрезав животом часть льда, Данкан Левицкий замер посреди коридора. Усталые от пара глаза высматривали брата.

– Да, богочеловеки, ибо, как установлено, Учитель имел двойственную природу… - Петр Щур попытался обойти необъятное, а именно – живот Левицкого.

– Это ж кем установлено, хотелось бы знать? – Берт Касьянов придвинулся к Данкану, сокращая пространство для маневра.

– Месяц назад, на сборе, в каюте Никия, проголосовали и решили, - рядом с Петром наконец-то нарисовался Энтони Левицкий – предмет зрительного напряжения Данкана.

– Из-за того, что горстка недоумков додумалась голосовать, мы должны отойти от заповедей!

Смерч распри набирал обороты, кружил умы и волосы, поднимал руки, и штандарты полотенец начинали призывно хлопать истрепанными боками.

– Старшины, на сборе было пять старшин, они недоумки! – добрые глаза Энтони калились кровью.

– А то, если решили, хе, хе, такое, - Касьянов обернулся к товарищам, и нестройный, размеренный гогот был ему поддержкой.

Одни помылись, другие хотели мыться, они не желали распрей и споров в этот ленивый воскресный день. Они желали горячего пару и горького пива банщика Чанга Знанского – сводного брата остроносого Фридриха.

– Как бы там ни было – уже решено, и вы ничего с этим не сделаете, - и шаг к примирению был сделан.

– Засуньте себе в задницу ваше решение!

Крик, крик стоял над секторами, шумными струйками он поднимался к сводчатому потолку, чтобы рассеяться… или сгуститься до непробиваемой плотной массы.

– Брат, брат, что же ты стоишь, слушаешь, присоединяйся к нам… истине…

Вычленилось из этого крика, вычленилось, чтобы через мгновение быть втянутым умножающейся массой.

– Нет, брат, это ты заблуждаешься… - как вентиляция пар, масса втянула в себя и эту фразу и окончание, как и ответ, погрязли в клубящемся сгустке.

***

А Еретик и говорит:

– Синяя Шапочка, куда путь держишь?

А Синяя Шапочка отвечает:

– В гости к Бабушке.

– А где живет твоя Бабушка?

– В дальних секторах.

Из сборника «Устное народное творчество»

Юра стоял за углом. Обычным углом рядового сектора. Напротив, в начищенной до зеркального блеска раме, пестрела цитата из Заветов.

Юрий ждал.

И дождался.

Огненные волосы, собранны в пучок. Узкая полоска синей ленты не могла укротить непокорные пряди. Живописно выбиваясь, строптивцы обрамляли сосредоточенное личико.