– Вы... ошибаетесь, сударь!

– Ах, если бы. На деле, ошиблись вы. На троне бессильная, неопытная девушка. Никто не принимал всерьез... Но она сумела сдружиться с лордом-канцлером - как раз тогда, когда вы влезли в сговор против него. Вы ошиблись стороной. Вас купили Часами Судьбы и повернули против канцлера. Сейчас, всплыви это дело снова, многие сочтут, что вы предали императрицу.

– Черт возьми, Марк, вы не смеете!..

– Думаю, я не первый, кто смеет. Месяц назад сюда заезжал граф N, противник майских реформ владычицы. Вы не сказали мне о визите, из чего я заключаю: вам было что скрывать. Граф напомнил вам старые обиды на ее величество и получил от вас, чего хотел. Может, просто голос, а может, помощь сыновей, что как раз служат в столице... А спустя три недели приехал гость и назвался бароном Инглом. Вы не знали его в лицо. Он предъявил паспорт и грамоты, но окончательно вас убедила нечистая совесть: вы ждали шпору императрицы, и шпора примчалась...

– Я не убивал его! Слово чести!

– Знаете, милорд, что самое забавное в этой смерти? Не нужно даже обвинения в убийстве, чтобы погубить вас. Достаточно самого следствия. Труп рядом с Часами Судьбы - значит, надо узнать подробнее о Часах, как я это сделал. Когда они попали к вам? От кого? За что? Выйдет на свет ваш старый заговор - и все, милорд. На этом точка.

Его лицо покрылось красными пятнами, губы задрожали.

– Вы... донесете?..

Хорошая минута. Я понимаю, это низко - наслаждаться моментом, когда человек в полной твоей власти. Но я же не дворянин, могу простить себе низкое удовольствие. Хотя бы изредка, немножко.

– Нет, милорд. Я взял у конюха ключ от дома. Хотел бы донести - уже скакал бы в столицу.

– Чего вы хотите?

– Тысячу золотых, конечно. И еще - найти убийцу.

Феллион перевел дух.

– Могу вам помочь?

– Да. Сделайте то, о чем сейчас попрошу. А затем дайте поговорить с леди Рианой.

* * *

– Вы - наглец, сударь. Не желаю вас видеть.

– Это пустые слова, миледи. Желаете видеть или нет, но вы со мною наедине, поскольку так приказал отец. Садитесь, будьте как дома.

К чести своей, Риана не вскричала: "Как вы смеете!.. Убирайтесь вон!", или еще какую глупость. Она мигом поняла всю структуру ситуации. Но и садиться не стала. Я же уселся в кресло, закинув ногу на ногу.

– Будьте добры, дорогая, налейте мне вина. Как давеча барону Инглу. Поверьте, я и титулом, и нравом больше заслуживаю этой чести.

Она не двинулась с места, лишь повторила презрительно:

– Титулом?..

– Напрасно вы. Я ведь хотел выпить мировую. В прошлую беседу уделил слишком много внимания вашему телу и совсем позабыл о душе, чем оскорбил вас. Теперь хочу исправиться. Видите ли, на свете нет ничего прекрасней беседы с умной женщиной - так я считаю. Никакие плотские утехи и близко не сравнятся. Позвольте мне поговорить с вами - вот и все. А после беседы выпьем, если согласитесь.

– О чем говорить?

– Об интригах, убийствах, подозрениях, уликах, выводах. Ничего телесного, как видите.

Она села напротив, холодно глядя сквозь меня.

– Благодарствую. Итак, утром ваш отец попросил меня раскрыть преступление. Я согласился: долго ли умеючи? Тем более, что подозреваемых было вдоволь - возьми любого, найдется мотив и средство. Начнем с самого лорда Феллиона - он-то самый вероятный убийца. Барон Ингл - доверенный владычицы - приехал к нему, по сути, с допросом. И ваш лорд-отец, испачканный в двух сговорах, убил барона. Обтяпал дело так, что виновность лорда выглядела вопиющей, очевидной. Если теперь его притащат на суд, он сможет бухнуться в ноги владычице, крича: "Да неужели же я полный дурак?! Да разве я стал бы убивать в собственном доме, еще и в хранилище святыни?!" Нарочитость вины станет ему оправданием.

Риана не перебивала, хотя гордое лицо ее выражало омерзение.

– Верный сир Расмус мог убить с тем же успехом - просто по приказу хозяина. В этом случае вина ложится снова-таки на лорда, и он применит то же оправдание - через видимую глупость. Мог и Медведь: застал в доме ночью чужака и заколол, а после признал важную персону, испугался и скрыл свое деяние. Наконец, миледи, убить могли вы. Как? Стащили у отца ключ, а бедного барона позвали в гости на ночное свидание. Он пришел - кто отказался бы? Вы завели его в хранилище и там зарезали, чтобы обвинить отца. Зачем? Ради наследства, разумеется. Милорд кончит на плахе - Часы Судьбы ваши, да еще поместье в придачу.

Она издала неясный звук.

– Желаете возразить, миледи? Да, я подлец и гад, это ясно. А доводы по существу имеете?

– Я сплю на втором этаже, хранилище - в подвале. Чтобы спуститься туда, я прошла бы холл и лестницу. Расмус и Медведь меня бы увидели.

– Вот!
– я щелкнул пальцами.
– Тоже об этом подумал! Медведя бояться нечего: вы просто могли пройти в то время, пока он был на обходе. А вот сир Расмус... Полагаю, у него были мотивы прикрыть вас. Весьма занятные мотивы, но о них позже. Пока выходит так: два человека под явным подозрением - вы и отец. Все сходилось, оставалось лишь выбрать. Но пара вопросов не давали мне покоя. Первый: отчего запил дворецкий? Он-то и раньше не гнушался, но именно после Ингла ушел в запой. Второй вопрос: зачем барон привез вам цветок? Дорогой, редкий, душевный подарок. Странно вручать такой дочке человека, которого думаешь арестовать! Это было бы верхом цинизма, а я знал Ингла - он-то подонок, но не настолько же!

Я облизал губы - вина все-таки не хватает. Без него красноречие не то...

– Тогда я подумал: пожалуй, Ингл не был настроен против вашего отца. Приезжал о чем-то спросить, быть может, о графе N, но самого лорда Феллиона не подозревал. Тогда Феллион - не убийца, и под подозрением остаетесь - нижайше прошу простить, - вы одна. Вернемся к Расмусу, который "не заметил" вас ночью в холле. Тут вот что занятно: при первой встрече я не мог отлепить от вас взгляд. А сир Расмус на вас совсем не смотрит, будто нарочно. Хотя служит, как верный пес, звереет, стоит мне сказать ваше имя. И служанки его сердце не трогают - видно, кем-то оно занято. А вы, в свою очередь, зовете его просто Расмус, без "сира" - так очень близкие люди делают. И не рветесь из дому, хотя давно созрели. А когда я нахальничал, вы приняли со злостью, но без смущения. Стало ясно: имеете опыт в любовных делах, переросли уже девичий стыд... Эх, миледи, вам бы стоило тогда покраснеть. Румянец стал бы оправданием.