Ни на минуту не мог я забыть о рыбе на далеких Коморских островах. Время уходит, сколько часов уже потеряно, а я ничуть не подвинулся к цели, если не считать, что теперь совершенно точно знаю: единственная надежда— Малан, все остальные пути никуда не приведут. Я должен говорить с ним.

Увы, попытка, предпринятая Ширером, ничего не дала: почтовая контора сообщила, что ближайший к ферме Эрасмуса аппарат выключен до утра, Ширер заказал разговор на девять утра. Итак, все по-прежнему, начинай сначала… Мы еще раз тщательно взвесили положение. Я больше не сомневался и не колебался, решение было принято: остается только идти к Малану. Один Малая может помочь. Так я и заявил. Поздно искать других путей, я должен говорить с ним. Ширер опять заметил, что это будет сложно и снова пошел к телефону, который стоял в соседней комнате., Мы решили сперва попробовать соединиться с «Гроте Шур», официальной резиденцией премьер-министра в Кейптауне.

Вместе с миссис Ширер мы тихо сидели за столом, внимательно следя за разговором.

— Доктор Вернон Ширер. «Гроте Шур», Кейптаун. Да, премьер-министра, по вопросу государственной важности. Мне нужно переговорить с ним’ сегодня же. Хорошо, благодарю,

И он вернулся к нам, предоставив почте трудиться. Я сидел как на иголках, хотя и не очень надеялся на успех. Еще бы! Премьер-министр. Гм… Вон, Смэтс: уж он и наукой интересовался, чуть ли не сам ученый, а как отнесся к моей просьбе — пустяшной просьбе, по сравнению с этой. Не только пальцем не пошевельнул, но вообще отказался меня видеть. И вот мне предстоит иметь дело с другим премьером, Маланом. Как он поступит в почти аналогичном деле? Мне стало не по себе при мысли о том, как схожи оба случая. Снова спешка из-за рыбы, но на этот раз я куда больше ставлю на карту и дело куда сложнее. У Смэтса я просил самолет, так сказать, для внутренних дел; от Малана добиваюсь гораздо большего — лететь надо несравненно дальше, да к тому же почти весь перелет будет проходить над чужой территорией. А возможность международных осложнений? Одно это может определить отрицательное решение вопроса.

В случае со Смэтсом я мог рассчитывать на его интерес к науке, тут же — как раз наоборот. Малая очень далек от науки, он известен своей суровостью, о нем говорят как о чрезвычайно религиозном человеке, последовательном кальвинисте. Недовольство и критика оппозиционеров его ничуть не трогает; взвесив вопрос и приняв решение, он действует по своему, а не по чужому усмотрению…

Резкий, нетерпеливый телефонный звонок прервал мои размышления. Ширер быстро пошел к аппарату, последовал долгий разговор, куски которого мы улавливали.

Да. Вернон Ширер, член парламента… Да-да, сегодня… Благодарю…

Новая неудача: почта сообщила Ширеру, что в «Гроте Шур» премьера нет, он в своем доме в Странде, отдыхает, и дано строгое приказание его не беспокоить. В ответ Ширер подчеркнул, что речь идет о важном и срочном деле. Теперь оставалось только надеяться на лучшее…

Ширер рассказывал нам о Малане, вдруг новый звонок — он стрелой метнулся к телефону.

Да-да, Ширер. Да, Ширер.

Пауза, затем на африкаанс:

Да, мадам, Вернон Ширер. Добрый вечер, миссис Малан. Доктор Малан здоров? Да, здесь профессор Смит.

Последовало краткое изложение основных фактов. Мое сердце безумно колотилось. Молчание — он слушает… долго, невыносимо долго, я трясся, как в лихорадке. Снова голос Ширера, несколько глуше прежнего.

Вы думаете, сейчас нельзя?

Опять молчание.

Хорошо, большое — болыпое спасибо, я вам чрезвычайно обязан. Спокойной ночи.

Ширер медленно вошел в комнату. Его унылый вид сказал все, у меня сердце оборвалось.

Я говорил с миссис Малан. Доктор Малан уже лег, и она решительно против того, чтобы его беспокоить. Он очень устал, они беспокоятся за его здоровье. Она ничего не могла сказать наверное, но обещала посмотреть, как он будет себя чувствовать утром. Если это окажется возможно, она передаст ему о моем звонке.

Двадцать два тридцать, 26 декабря 1952 года. Кажется, никогда кривая моей жизни не опускалась так низко. Песчинки времени безвозвратно утекали, судьба повергла меня лицом в прах, выжимая последние капли воодушевления из того, что от меня осталось. Завтра

в одиннадцать утра «Даннэттэр Касл» выходит дальше. Что, что я могу сделать? Последняя надежда, казалось, рухнула… Даже если Малан утром узнает о моем деле и заинтересуется им — Странд, это же чертовски далеко, на том конце ЮАС, до Дурбана оттуда почти столько же, сколько от Венеции до Лондона. И ведь рождество, учреждения не работают или почти не работают. Вряд ли вопрос будет улажен до отплытия судна.

Чтобы сохранить хоть какую-то надежду, остается только собрать вещи, покинуть судно и остаться в Дурбане. Ох, уж эти премьер-министры! Конечно, их тоже надо понять, если подумать, каково им приходится. Я в своей области испытываю нечто похожее, но разве это утешение! Я чуть не окаменел от предельного отчаяния. Надо было встать и уходить, а я не мог. Будто парализованный. Вдруг миссис Ширер поднялась и весело произнесла:‘

— Ну что падать духом! Никогда не знаешь, что будет завтра. Не уходите, профессор, выпьем сначала чашку чаю.

С этими словами она вышла.

Мне пришлось однажды говорить с одной иностранкой, которую я очень уважал за ум (и только! мы оба уже были семейные люди). Мы обсуждали англичан: ее раздражало, что в трудный момент, когда надо безотлагательно действовать, кто-нибудь непременно скажет: «Так, а сперва давайте выпьем чашечку чаю». И будь любезен, жди, пока они, прежде чем браться за дело, не напьются чаю. Немного погодя миссис Ширер вернулась с полным подносом всевозможных лакомств и поставила передо мной чай и печенье. Я ел и пил, но мне с таким же успехом могли бы подать опилки и болотную жижу.-