Женщина, подпиравшая щёку рукой, молча кивнула. По щекам её текли слёзы.

– Дядь Гриш, а ты мою посылку получил? С гербарием?

– Нет, Алиса, не получил. Я, знаешь, в другом месте теперь живу. На севере. Вот...
– Домов вынул из кармана неизменный блокнот и записал адрес.

– Ты переехал? Ой, и мороки, наверное, было! Переезд это всегда так хлопотно, - сказала девочка серьёзным тоном умудрённой опытом хозяйки.

Григорий Антонович помимо воли вспомнил аккуратную, геометрически правильную воронку на месте белого особняка. Мягко улыбнулся Алисе.

– А я налегке.

На самом деле день рождения был три дня назад. Но отмечать решили сегодня, потому что в городе предстояли гуляния по случаю национального праздника. На фоне военных действий заряд патриотизма просто необходим. Тем более здесь, в тылу, можно себе позволить.

Алиса надела новое платье и уложила волосы на мамин манер, отчего стала выглядеть совсем взрослой. И когда они с Антоном кружили по разбитой площади под звуки плывущего над городом вальса, Клара вдруг ощутила, что ревнует мужа к приёмной дочери.

О своём бесплодии Антон предупредил сразу. Его невесте было всего двадцать два. И идея стать матерью, не испортив фигуру родами, показалась не такой уж и плохой. Вот только Алиса всегда была папиной дочкой. Ушаков малышку обожал. Каждую свободную минуту уделял ребёнку. А с матерью... они никогда не были близки. "Если бы я сама её выносила - всё было бы иначе!" - сказала себе женщина и посмотрела на стоявшего рядом Домова. Григорий сильно изменился с тех пор, как Клара видела его в последний раз. Из голубых глаз исчезли весёлые искорки. Складка губ сделалась жёстче. "Может, он тоже поседел?
– подумала Клара.
– При таких светлых волосах поди разбери".

– А почему ты... на север уехал?
– спросила Клара, чтобы поддержать разговор.

– Там не было хирурга, - пожал плечами Домов.

– Хирурга? Но ты ведь диагност!

Григорий посмотрел на женщину очень внимательно. И тихо произнёс:

– Когда приносят человека с оторванной ногой, диагност не нужен. Нужен хирург.

Антон с Алисой светились счастьем. Они шли, обнявшись, если сладкую вату и смеялись каким-то своим, непонятным для Клары шуткам. Но апогеем прогулки стал уличный фотограф, предложивший:

– Ребят, вы такая замечательная пара! Давайте портрет на память, а?

И тут Клара взорвалась.

Уже дома, слегка успокоившись, она смогла оформить истерику в слова. Припомнила Ушакову всё: ни единой, даже самой лёгкой болезни за пятнадцать лет совместной жизни, неутомимость и выносливость, а главное, нежелание стареть вместе с супругой, как полагается любому нормальному мужу.

Домов сидел в уголке и молчал. Его взгляд, направленный на главу семейства, выражал жалость. Если бы Ушаков не смотрел на друга, а не в пол, на его лице он прочёл бы: "Я тебя предупреждал".

Когда все слова были сказаны, на кухне повисло тяжёлое молчание. И довлело над всем семейством довольно долго, пока Алиса не подошла к отцу. Девушка обняла его, поцеловала в щёку и сказала:

– А мне всё равно. Что меня удочерили, я и так догадалась. Давно уже.

– Как?
– удивился Ушаков.

– Когда в больнице лежала. Врач при обходе медицинскую карту у меня на кровати забыл. Со скуки и полистала. А там данные биологических родителей были. Пап, мне всё равно. Я тебя люблю.

Клара так ничего и не сказала.

А через три месяца Домов получил от Алисы Ушаковой письмо, в котором та в числе прочего поведала, что мама собрала чемоданы и уехала.

А однажды с собранным чемоданом на работу зашёл доктор Домов. И заявил, что улетает. Вероятно, надолго.

– Григорий Антонович! Что это значит?
– всполошилась старшая сестра.
– Как так - улетаете?

– Мне нужно в другую систему, - просто заявил хирург.
– Я отбываю сегодня с военным эшелоном.

– Да как же, - добрая женщина прямо-таки упала на табурет, прикрыв рот рукой.
– Они же... на передовую... что вам делать-то там, доктор? В космосе разве раненых надо латать? Взорвут, как мальчишки петарду, и руки ваши золотые не помогут!

– У меня там дело, - сказал Григорий Антонович и в дальнейшие обсуждения вступать отказался.

***

К штатскому медику вся команда относилась с лёгким снисхождением. Над ним даже подтрунивали, впрочем, вполне добродушно. Домов ни разу даже не улыбнулся. Он вёл себя отстранённо, ни с кем не шёл на сближение. Молодой (для своей должности даже слишком молодой) первый помощник подсел как-то к нему в кают-компании и спросил: