–  Ннколка я. Пищенко. Батеня мой на «Марии» служил.

–  А ты?
– он взял Максима за подбородок.

–  Рыбальченко. Со слободки.

–  Так это ж нашего Кузьмы сын, тридцать третьего экипажу, - неожиданно произнёс кто-то сзади.

В это время с бруствера спрыгнул мокрый, запыхавшийся матрос. Лихорадочно горели глаза. Он в изнеможении опустился на землю и, задыхаясь, спросил:

–  Жив Владимир Алексеевич?

Кто-то угрюмо ответил:

–  В гошпиталь свезли. В беспамятстве…

Матрос уткнулся в грязные, мокрые ладони и зарыдал.

–  Ну, вот что, - обращаясь к мальчишкам, сказал офицер, - давайте по домам, не до вас сейчас. Чтобы ноги вашей больше тут не ступало. Горобец! Сведи вниз.

Рыжеусый матрос положил свою лапищу на Колькино плечо и, тихонько подтолкнув его, сказал:

–  Пошли, хлопчики…

Они спустились к обгорелым стенам склада - здесь было безопаснее.

–  Дальше сами, а мне пора к пушке, - сказал рыжеусый, - прощевайте.

–  Дяденька, а почему матрос плакал?
– неожиданно спросил Колька, он же смелый?

–  У нас горе большое, а у него ещё больше. Владимир Алексеевич, можно сказать, спасителем ему приходится. Он за него жизнь положит, но отплатит вражине. А всё потому, что по-доброму к людям относятся его превосходительство. Как-то наказали невинно матроса этого, а Владимир Алексеевич велели отменить неверный приказ.

Так вот с тех пор на одного его и молится.

–  А звать-то его как?
– спросил Максим.

–  Петром зовут, Кошкой. На третьем баксионе прописан. Да у нас частенько бывает.

И, дружески похлопав мальчишек, Горобец побежал к батарее. …Ребята возвратились в Аполлонову балку. Тут, в кустах, было спокойно. Редкие снаряды, долетавшие сюда, уже не пугали ребят.

Прислонившись к холодной стене, Максим задумчиво произнёс:

–  Смелый он, Кошка.

–  Штуцер бы достать, я этих хранцузов и агликан тоже стрелял бы!
– хвастливо заявил Колька.

–  Ещё палить научись поначалу!

–  И научусь.

–  На Малахов больше не пустят, - проговорил Максим.

–  А я к бате пойду на четвёртый. Он примет. Всё одно мне у тётки Маланьи не житьё. Батя говорит: «Живи и слушай её, она тебе как мать приставлена». А тётка лупит кажен день. Знаешь, как больно! Выхватит каток и без разбору хребет щупает, а потом в чулан запирает. А я не хочу сидеть, как арестант, когда вокруг такое творится! Я всё одно от неё насовсем сбегу…

Ребята замолчали. Колька раздвинул кусты. Со стороны Пересыпи ветер доносил клочья чёрного дыма и звуки взрывов, сливавшиеся в один пронзительный вой. Там на Бомборской высоте горел склад боеприпасов. Максим, насупившись, произнёс:

–  А я всё одно пойду на Малахов. Попрошусь в номерные…

Незаметно стемнело. Небо над городом сочилось багровым светом. Вспыхивали цепочки залпов вдали. Это били с кораблей, оставленных в Южной бухте. Сюда, в балку, уже почти не долетали снаряды. Канонада становилась глуше. Кончался первый день бомбардировки - 5 октября 1854 года.

Стучали кирки, скрежетали лопаты, гулко ухали ломы - скалистый грунт четвёртого бастиона поддавался с трудом.

Сколько протянется передышка - неизвестно, нужно спешить. За время бомбардировки разбило много орудий, местами до основания снесены насыпи, развалены траншеи и землянки, рухнула оборонительная стенка.

Четвёртый бастион находился на большом холме, прикрывавшем вход в южную часть города. Холм со всех сторон был обнесён укреплениями. Редуты, окружённые рвами, защищали бастион. Несколько артиллерийских батарей расположилось на нём. В центре находились блиндажи для солдат и матросов. С бастиона можно было обстреливать подходы к Южной бухте, а также вражеские войска, двигавшиеся со стороны Балаклавы.

Колька помогал укреплять туры - корзины с землёй - на батарее Забудского. Теперь он не отходил от отца ни на шаг. Тот, коренастый, раздетый по пояс, работая, то и дело подшучивал:

–  Это тебе не по бахчам шастать!

–  А мне не тяжко ничуть, - стараясь казаться бодрым, отвечал мальчуган. По его измазанному лицу сбегали ручейки пота, оставляя светлые полосы. От этого курносая физиономия казалась ещё смешнее.

–  Ты, Николка, в таком обличье заместо шута паясничать смог бы, - весело сказала круглолицая матроска, насыпая землю в корзину.

«Нехай смеются», - отмахивался мальчишка. Он гордо поглядывал на корабельную мортиру, стоявшую в центре укрепления, как будто это он, а не его отец - Тимофей Пищенко, метким огнём заставил замолчать французскую батарею на Рудольфовой горе. «Теперь я не уйду отсюда. Ни за что не уйду!
– думал Колька.
– При бате буду, никто не прогонит».