– Я не разбираюсь в тонкостях твоей религии.

Он обречённо кивнул:

– Я знаю. Они говорят, что Иисус был добрым и немного странным. Что Он ставил принципы превыше всего и временами мог быть жесток к тем, кто их нарушает. И что Он умер не во искупление наших грехов, а просто спасая другого человека.

Если это было так, то Христос Метоса и Геракла нравился мне больше. Я сказал об этом Давиду.

Он покачал головой:

– Ещё они говорят, что это путь любой религии. Вначале бога любят, как доброго друга. За друга легко идти на смерть и муки, и верность ему – это больше, чем служение. Но потом, когда адептов становится много, к богу прибегают и те, кто ищет в нём выгоды. И тогда появляется божий страх. Он нужен, чтобы принудить слабых исполнять то, что для прежних не было подвигом или обязанностью. И бог становится владыкой, а люди его рабами. Они говорят, что Иисус никогда не хотел этого. Как ты думаешь, это может быть правдой?

– Можешь поверить. Думаю, они знали его лично.

Давид изумлённо выпучил мокрые глаза:

– Как такое возможно?

– Возможно между богами. Впрочем, теперь я понимаю, почему оба избегают алтарей.

– Но бог един и он есть Любовь!

– Когда бы так! Твой учитель Прокл изломал нас обоих с великой любовью. А Метос взошёл на крест во имя людей задолго до Христа. И таких подвижников было немало среди бессмертных.

– Ты говоришь, как они, - сказал Давид погасшим голосом.

– А разве это тебе не нравится? По-моему, они делают всё, чтобы вернуть тебе потерянного бога.

Он поднял залитое слезами лицо:

– А кто вернёт мне тебя?

Ну, что мне стоило просто обнять его, чтобы он мог жить дальше? И он изрядно намочил мне новую рубаху.

*

Назавтра Давид был тихим и просветлённым. Мальчикам иногда нужно просто хорошенько поплакать. Я пошёл к Метосу и сказал ему:

– Теперь ты можешь увести его. Я не уверен, что сумею сделать больше. Пусть он верит, что всё потерянное можно вернуть обратно.

Он внимательно посмотрел на меня и ответил:

– Хорошо.

Я спросил, куда они пойдут.

– Фаюм, - отвечал бессмертный. – Это в Египте. Там жили великие мастера энкаустики , это было давно, но не все секреты утеряны.

– Тогда он снова сможет рисовать?

– Надеюсь.

Мы шли по вечерней дороге, незаметно углубляясь в лес. Я чувствовал, что нам нужно о чём-то переговорить перед расставанием. А Метос снова распоряжался по своему обыкновению.

– Ты не харкаешь кровью с тех пор, как мы приехали сюда. Это хорошо. Значит скоро можно будет потихоньку разминаться, возвращая подвижность. Тугая повязка на рёбра, разумеется. Отёк лёгких тебе уже не грозит, но черепно-мозговая травма ещё даст себя знать.

Я снова не понимал доброй половины слов и сказал ему об этом.

– Не бери в голову. Мне часто приходят на язык слова, которыми будут говорить века спустя. Побочный эффект любимого уродства.

– Ты всё-таки провидишь будущее?

– Местами. И могу сказать, что тебе ещё придётся заниматься своим ремеслом.

– Будь оно проклято!

– «Оно при чём? Ведь разум говорит тебе,

Что не твоё искусство эту боль родит» .

Я бы не смог так хладнокровно цитировать перечень своих скорбей.

– Ты читал Эсхила?

– Мне никогда не составляло труда читать по-гречески.

– И что ты об этом думаешь?

– Очень красиво и очень недостоверно. В пытках нет ничего поэтического. Впрочем, ты это знаешь.

Становилось темно, я уже почти не видел его лица. Наверное, ему тоже нужно было видеть моё, потому что он предложил:

– Остановимся и разведём костёр. Я должен кое-что показать, и хочу, чтобы ты понял.

Мы сошли с дороги под сень огромного дуба. Под ним была мягкая трава без признака подлеска. На прочих деревьях уже начинали проклёвываться листья, но исполин, скрипевший в тёмном небе над нами, напоминал чей-то безжизненный остов. Мне было почему-то неприятно и тревожно.

Метос нашёл несколько сучьев и очень быстро разжёг огонь. По-моему, у него в руках не было ни кресала, ни трута. Разжёг священным огнём, так же, как воспламенил киновию? Мы сели по разные стороны костра.

– Ты сказал, что не моё ремесло – причина моих страданий. Что тогда?

– Страх.

– Страх чего?

– Тебе виднее. Может, потери. А может, ты испугался собственной слабости. В любом случае, это проходит.

– От того не легче.

– Легче. Сильный человек всё равно найдёт себя. Или не сможет жить, - потом вдруг сменил тему.
– Хочешь знать, почему тебя испугался епископ Истрополя? Я могу показать. Смотри.

Он бросил что-то в костёр; повалил густой, ароматный дым, на несколько мгновений закрывший от меня бессмертного собеседника. Потом дым рассеялся, но какое-то странное марево продолжало дрожать над огнём. Бездонные глаза Метоса как будто приблизились, а голос, напротив, зазвучал глухо, словно бы издалека.

– Смотри, Визарий. И попробуй понять то, что увидишь.

Я почувствовал себя очень странно. Головокружения были нередкими с тех пор, как меня избили, но теперь почти исчезло ощущение собственного тела. Впрочем, мгновение спустя оно вернулось: кто-то плотно охватил меня сзади за плечи. В первый миг я подумал, что это Метос – бессмертный вдруг исчез из поля зрения. Но ошибка обнаружилась быстро. Мой друг не мог так стискивать больную грудь: давление становилось нестерпимым, мне было нечем дышать. И всё же я изловчился вскочить на ноги, вынуждая противника сделать то же.