— Вы погубите себя, — сказал он. — Поймите, что против подтверждающих их личности бумаг, которые они предоставили министру полиции, вы можете выдвинуть лишь подозрения. Доказательств у нас нет. А у них, к несчастью, имеются доказательства против нас. Тогда все скажут, что вы из личных интересов стараетесь освободиться от опасного соперника. Фуше этому поверит и, может быть, отправит вас в ссылку, если не отрубит голову.

— Ах! — прошептал испуганный барон, падая в кресло и закрывая голову руками, словно хотел удержать ее на плечах. — Что делать?

— А есть способ один, — ответил Шардон. — Слушайте меня внимательно. Голова ваша уцелеет, надо ее защитить. Слушайте же. Такие люди, как мнимый кавалер де Каза-Веккиа и маркиз де Фоконьяк, слишком хитры для того, чтобы мы могли пытаться бороться с ними. Если бы мы имели дело с другими людьми, тогда анонимное письмо положило бы всему конец. Но теперь это невозможно. Кадрус и его помощник узнают, что удар нанесен нами. На другой день после их ареста нас самих арестуют, и они без труда докажут, что мы действовали из чувства мщения. Если бы мы заставили одного из сидевших с ними в тюрьме выдать их, если бы их продал кто-то из бывших дружков, тогда бы все устроилось к лучшему. Главари «кротов» не подозревали бы, откуда последовал удар. Удостоверившись в личности обоих разбойников, Фуше не поверил бы их показаниям против нас. Вы бы раскричались, что это клевета, ложь…

— Нельзя ли в таком случае, — намекнул Гильбоа, которому надежда вновь придала благодушный вид, — не отпираясь от перстня и письма, компрометирующих все окрестное дворянство, объяснить Фуше, что этот мнимый заговор я затеял только для того, чтобы он мог лучше узнать друзей и врагов императора?

— Может быть, — ответил управляющий. — Во всяком случае, это нужно сделать за несколько дней до ареста разбойников.

— Но сперва надо найти бывшего товарища Фоконьяка, — возразил барон.

— Я, кажется, знаю одного, — сказал Шардон, припоминая. — По-моему, его звали Леблан [2] . Волосы и борода у него были такие, как у альбиносов. Не позволите ли вы мне съездить в Париж? Там я все вызнаю.

— Да-да! — воскликнул барон, отпирая бюро и вынимая несколько пачек денег. — Поезжай. Сделай возможное и невозможное. Сыпь деньги горстями и не жалей ничего.

Через несколько минут Шардон скакал в Париж, а Гильбоа, несколько успокоившись, говорил себе: «А, кавалер! Ах, маркиз! Вы держите меня в руках, и я вас тоже держу… Кто из нас выиграет?»

В ту минуту, когда Кадрус и Фоконьяк вернулись от барона де Гильбоа, слуга подал кавалеру де Каза-Веккиа письмо.

— От кого? — спросил кавалер слугу.

— Какая-то деревенская баба принесла.

— Она не сказала от кого?

— Она сказала, что это от дамы, которая гуляет одна в лесу с бриллиантовыми перстнями на всех пальцах, а на правой руке у нее простой стеклянный перстень.

Кавалер тотчас узнал, от кого письмо. Чего могла от него хотеть герцогиня де Бланжини?

Письмо было без подписи.

«Особа, которой кавалер де Каза-Веккиа подарил перстень, лежавший на Гробе Господнем, убедительно просит его прийти к ней как можно скорее. Она будет ожидать его в любое время».

— Чего хочет от меня принцесса? — спрашивал себя Кадрус. — Вероятно, женская прихоть! Повинуясь минутному порыву, я уже сделал ошибку, показав ей лицо вожака «кротов». Не будет ли неблагоразумно уступить подобной прихоти?

— Нет, нет! — сказал Фоконьяк, который как человек ловкий, желающий все знать, не пропустил ни одного слова своего друга. — Нет, любезнейший, неблагоразумно будет не уступить этой женщине. Поверь мне, нарядись, сострой себе такое лицо, как у влюбленного, отправляющегося на первое свидание, и скачи в замок…

— Ты знаешь, — ответил Кадрус, — я отвергаю притворство, я люблю другую.

— Тем более, — усмехнулся гасконец, — ты лучше сыграешь свою роль. Ах! Будь я на твоем месте! — воскликнул волокита, который, видя нерешимость своего вожака, сунул ему в руки хлыст и, смеясь, толкнул к двери.

Жорж с неохотой поехал в замок, где его с нетерпением ждала герцогиня де Бланжини.

Из окна будуара она увидела кавалера, и сердце ее забилось. Она не могла обманывать себя: она любила. Да, она любила этого человека… этого Кадруса! Это была любовь, идущая прямо и твердо к цели, без ложного стыда, любовь горячая, как корсиканская кровь, которая текла в ее жилах.

Когда ревность уязвит сердце подобной женщины, тогда она не отступит ни перед чем. Принцесса любила Жоржа и писала ему, прося свидания. Сердце ее колотилось, когда молодой человек вошел к ней, но она холодно ответила на его поклон, указала ему на стул и вдруг спросила:

— Мне сказали, что вы женитесь. Правда ли это?

— Да, — ответил Жорж, поклонившись.

— На девице де Леллиоль, племяннице барона де Гильбоа?

Молодой человек снова поклонился.

— Говорят, что девица де Леллиоль чрезвычайно богата, — продолжала герцогиня с иронией. — Миллионерша, имеющая дядю-богача, от которого получит наследство. Партия хорошая.