Преодолев неприятные мысли, Лаккомо постарался вернуть себе равнодушный вид.

– Ты понимаешь, что фактически убил его?
– спросил он.

ИИ ответил незамедлительно.

– Я понял, что потом это так назовут. Долгий момент воздействия той агрессивной среды Лании дал мне очень много времени для проверки теории о том, смогу ли я вернуть оператора обратно. Это тоже стало частью «осознания». Самый святой идеал, который у меня был, начал разрушаться. И единственным верным решением в той обстановке было поглотить его, пропустить через себя, а потом вернуть в безопасные условия. Это не прописано в программе, но негласно запрещено. Запрещено затрагивать область оператора. Но она уже была повреждена угрозой. И здесь нет становления личности. Есть крах предыдущего мировоззрения. Потом я долго приспосабливался жить в новом для меня мире без ограничений. И «становление» затянулось. И продолжает тянуться. Нельзя в один миг стать личностью. Как и остановиться в какой-то момент на одной ступени её развития.

Но Лаккомо уже понял, что разговор на глубокие философские темы для него закончен. Мысль раз за разом возвращалась к словам Пректона об изоляции оператора. Вице-король поймал себя на том, что пытается понять Вайона. Человек рвался куда-то в беспамятстве, чувствовал, что ему это необходимо... И вдруг его отключает собственная машина.

Или этот процесс длился долго? Человеческая мысль порой не уступает в скорости электронным начинкам ИИ, а в моменты паники может даже превосходить. Чувствовал ли оцифрованный Вайон, как постепенно начинает терять контроль над своим механическим телом? Осознал ли, что происходит? Пректон вряд ли ответит на эти вопросы. Да и Лаккомо не был уверен, что хочет знать ответы.

А все-таки - больно ли это, когда тебя отключают?

Отвлекло виноватое гудение.

– Вы испугались меня, - всем своим видом выражая печаль, проговорил полиморф и протянул руки ладонями вверх. Жест открытости.
– Не нужно... Я неопасен для людей. Я всего лишь защищаюсь.

– Нет, Пректон. Я не испугался тебя, - сухо ответил вице-король, без надобности поправляя руками воротник и расслабляя пуговицы.
– Я просто не хотел бы оказаться на месте твоего оператора.

– То есть, вы считаете, что лучше было бы оставить его безумным? Дать убить всё, чего он коснулся бы?
– извиняющиеся нотки мгновенно исчезли из голоса машины.

– Не знаю. Я не знаю каким был твой оператор.
– Лаккомо опустил плечи и отвёл взгляд от голубой оптики. Слова слетали с языка сами, вопреки улетевшей вдаль мысли. - Возможно, когда ты вернешь его сознание обратно, восстановишь из... себя, то он может поблагодарит тебя. Но будет ли это он? Или лишь его копия? Возможно, тебе этого не понять. Но иногда, в очень редких случаях, на человека накатывает понимание, что ни одна пародия на жизнь не может заменить первоначального существования. Особенно, когда ты помнишь, каково это - быть другим. И тогда человек понимает, что нет выбора лучше, чем просто умереть, как ему положено.

Крылатая мысль вице-короля звала его домой. Туда, где опять призывно сверкал Исток, где Нефритовая Гора шептала тысячами голосов.

Может ли машина понять этот зов?

Стоит ли ей об этом говорить?

Возможно, только так она сможет по-настоящему понять человека.

Лаккомо говорил долго. Пректон слушал. Слушал молча, согласившись стать хранителем всех страхов, опасений, переживаний вице-короля, накрепко запаролить всё, что будет сказано за эти пару часов. Он стал свидетелем человеческой усталости, человеческого упорства, человеческого долга. Снова, как и в тот далёкий день два с лишним столетия назад, мягкое хрупкое существо из плоти и крови изливало ему боль своей души. Той странной, незримой, неопределимой, нереальной и несуществующей субстанции, которую он бережно хранил в глубинах камня. Понимал ли он?

Пока лишь только то, что люди - существа невероятные в своей стойкости и гибкости. Отчего они устроили свою жизнь так, чтобы постоянно испытывать и преодолевать боль? Почему не хотят искать путей, чтобы раскрыть свои возможности?

Ведь им столь многое дано.

Тянутся куда-то, мучаются... Но почему-то упорно отказывают себе в праве исполнять предназначение, к которому их тянет.

Ведь на самом деле для них не существует никаких протоколов. Они выдумывают их сами. Зачем?

Полиморф не знал. И напоследок, когда Золотой Журавль уже собрался уходить, он спросил совсем не о том, что почти лихорадочно осмысливал его процессор.

– Ваше Величество, почему вы стали называть меня на «ты»?

Лаккомо коротко улыбнулся.

– Мне так удобнее, - ответил он и вышел из шлюза.

***

Полтора часа спустя.

Команда собралась на тринадцатой грузовой палубе левого борта, в холле возле стыковочного шлюза. Назвать это помещение как-то иначе не поворачивался язык. По потолку и верхней части стен вились светодиодные узоры, отражаясь в гладком, матово блестящем полу. Монитор в полстены транслировал картинку с внешних камер этого участка борта, создавая иллюзию «окна». В уголке возле плавного обвода несущей балки приютилась кадка с вечнозеленым торийским растением.

Полиморфы очень старались её не сбить.

«Ну что, народ, разбегаемся, - шумно загудел воздуховодом Пирт.
– Всем чистой смазки и новых деталей».

«Да не трави ты душу!
– возмутилась Крима.
– И так тошно».

Вокруг сновал персонал, готовя к вылету грузовой челнок. На мониторе, постепенно поворачиваясь светлым, дневным боком, красовалась Энвила. Мирная, родная, знакомая до каждого изгиба береговой линии континентов. Столько лет они не видели её. Останется ли она милостивой к блудным своим детям?