Шрифт:
— Не могу больше! Не могу! Мама, помоги! Скорей! Видишь, спина горит, мамка!
Василий так и не смог определить, кто это кричал. Все проснулись, кряхтели, вздыхали. Василий повозился, устраиваясь поудобнее. Санька тоже завозился, поплотнее прижался к Василию, что-то бормоча и сладко шлепая губами. Василий прикрыл его полой шинели, обнял и тут же уснул…
Приснилось Василию…
…В деревню пришли они в полдень. Настя стояла у изгороди, прислонясь к ней плечом. Увидев Василия, подошла к нему, помогла снять мешок.
— Устал? — спросила участливо. Василий кивнул.
— Да. Плечо болит. Ссадина.
— Давай я перевяжу. Промыть надо.
Настя принесла ковш воды и стала лить на плечо. Вода была холодной, и Василий озяб. Но радостно было ему, что Настя рядом, что она так вот заботливо смотрит на него.
— Вася, родной мой! Никого мне не надо, одного тебя буду любить всю жизнь. Вот будь проклята! Не виновата я перед тобой, перед людьми не виновата…
— Не знаю я, ничего не знаю, — ответил Василий.
— Ребенок же, он человек… Прости меня, Вася!
И Василий улыбнулся и взял ее за руку.
— Девок теперь полно, — сказал Василий…
…Но нет, не так все было. Не это приснилось. Похоже, но по-другому все…
…В деревню пришли они в полдень. Настя подошла к Василию и помогла снять мешок.
— Устал? — спросила Василия.
— Да, — кивнул Василий. — Устал я. Так устал за эти дни, ты даже не представляешь! А что же делать? Не знаю. Не решил еще я, как мне быть.
Она лила ему на руки из ковша воду и говорила:
— Вася, не виновата я перед тобой, не виновата.
— Да, — отвечал Василий. — Знаю, что не виновата. А как мне быть, не знаю.
— Одного тебя буду любить всю жизнь.
— И я буду любить тебя, и никого больше. Потому я и сейчас люблю тебя. Знаешь, как я спешил к тебе? Как я в госпиталях вспоминал тебя? Как я думал о тебе и боялся за тебя?
— А как мне, пойми… Он бил меня, зажимал голову между колен и бил. Если любишь, как любил, ни о чем не спрашивай.
— А как мне быть?.. Побывал я и в холодной воде, и в горячей…
Проснувшись на рассвете, Василий долго стоял на поляне, смотрел в ту сторону, откуда всходило солнце, и мучительно пытался вспомнить, что же все-таки в действительности ему приснилось. Это или иное?
…Перемешалось все, запуталось, а было там что-то хорошее. Ведь было что-то, а что?
И теперь ему так хотелось поскорее домой, в деревню. Как будто чего-то боялся Василий.
А солнце, багровое, еще холодное, краем выпятилось из-за леса, удивительно большое, каким оно бывает только ранним утром. Начинался третий день с тех пор, как они вышли из деревни. Третий день…
В деревню пришли они в полдень. У деда Андрея в «окопе», в таком же погребе, как и у матери Василия, сложили мешки. Ребята, все еще горбясь — сразу не разогнуться, разошлись по домам. Василий посидел с дедом, покурил.
За три дня земля заметно подсохла, зазеленела трава. Кажется, еще редкая, маленькая, а посмотришь вдаль — поляны изумрудно-зелены. На деревьях лопнули почки, проклюнулись первые листья. Деревья, искромсанные, изуродованные, набирали силу.
— Ну, ты как решил, здесь будешь жить или куда подашься? — спросил у Василия дед Андрей.
— Пока что здесь, — ответил Василий.
— Тогда будем считать, что ты начал, тебе первый трудодень.
Василий с трудом поднялся с бревна, на котором сидел, и устало, кособоко переставляя ноги, пошел к дому.
«Если бы еще километров пять, не дошел бы до деревни», — думал Василий.
Все у него болело, каждый сустав. Как будто мяли, колотили его.
По соседнему огороду, наискось от Василия, шла Настя. Она, очевидно, шла в лес за дровами, несла веревку и топор. Увидев Василия, вздрогнула, будто испугавшись, затем потупилась и отвернулась.
Василий поздоровался.
— Здравствуй, — быстро ответила Настя и приостановилась.
— В лес?
— Да. А вы как сходили?
— Хорошо. Ты надолго? — спросил Василий.
— До вечера. А что? — притаила дыхание.
— Да так, — сказал Василий. Он и сам не знал, зачем это спросил. Просто вдруг захотелось что-то сказать ей.
Придя домой, он не спеша, тщательно вымылся. Сел обедать. Обгоревшая кошка подошла и потерлась об ногу Василия. Василий поймал кошку и посадил к себе на колени.