— Я люблю тебя больше жизни, — и впилась в его губы поцелуем. Мягко, не спеша, как будто бы это было нормой — вот так ругаться каждый день, походя во время ссоры на отпетых истериков, а затем обвивать руками сладкие моменты, как обвил талию Сакуры черноглазый брюнет, и переплетаться языками. Словно бы они делали это каждый день — так просто переставать быть адекватными людьми, ломать друг другу психику колкими словами и жизни поспешными решениями, а затем отпускать в свободное падение белое полотенце на её теле и снимать неторопливо с его плеч строгий пиджак. Как если бы это было привычкой — невольно рассыпаться на молекулы от невыносимой боли, а следом — падать на кровать, утопая в шёлковых простынях и мягком матраце, целовать её шею и медленно расстегивать пуговицы на его рубашке.

Тонкие девичьи пальцы перестали дрожать. Доверив своё тело его сильным рукам, она вдруг осознала, что находится там, где её положено — в данном месте и в данное время. Кожа покрывалась мурашками лишь от мысли, что брюнет рядом, а выбившиеся пряди волос щекочут её выпирающие ключицы, на коих Итачи уже оставил красные пятнышки.

Руки Учихи огрубели, и, скользя по коже талии, они наслаждались бархатом и нежностью, изгибами и пластичностью. Сакура не чувствовала ничего, кроме мягкости. Она уже ногами стаскивала с мужчины брюки. Они упали с кровати вслед за другой одеждой на гладкий паркет.

Харуно царапнула плечо Учихи, а следом изловчилась и оказалась сверху, прижимая кисти его рук к бархатному шёлку постельного белья. Взгляды их пересеклись, и девушке довелось увидеть дурман в чёрных глазах Итачи. Это было желание, смешанное с химией любви и дикой потребностью в её имени. Именно его Учиха шепнул одними губами, а следом растворился в поцелуе, которым Харуно, наконец, смогла насладиться. Но ей было мало. Слишком мало…

Теперь Сакура уже не сжимала кисти его рук, а переплетала свои пальцы с его, прижимаясь своей грудью к его. Изгибая спину, как кошка, она сосками проводила по литым мышцам, а плоским животом едва касалась кубиков пресса. Дурнушка чувствовала лоном поднявшееся естество, но не хотела торопить события, как это всегда случалось с Саске.

Губы Харуно скользили по его скулам, подбородку и шее, пока Учиха ласкал её, заставляя дышать чаще и громче. Длинные розовые волосы были мокрыми и падали на ключицы Итачи. Контраст температур заставлял мужчину хотеть возлюбленную ещё больше, восхищаться ею, как не восхищался ничем в своей жизни — даже обыкновенными вещами.

Он едва приоткрыл глаза и заметил медальон, свисавший с шеи Харуно. Это заставило Учих вздрогнуть, снова изменить положение, нависнув над девушкой, и заглянуть в туманные зелёные глаза, полные наваждения и доверия. Кончиками пальцев он коснулся нагретой телом символа.

— Ты его носишь? — чуть слышно спросил Учиха, словно бы и правда был удивлён. Где-то в глубинах своей весьма противоречивой души он знал, что Харуно никогда не подведёт его — не перестанет носить символ её принадлежности к Итачи.

— Всегда.

И они снова встретились поцелуем, провожая уходящий день долгожданным воссоединением тел и сердец. Она царапала ему спину, выгибаясь всё сильнее после каждой фрикции. А он оставлял жуткие засосы на её груди, словно бы клеймил её своею. Пусть люди увидят всё: и разодранную в кровь спину, и красные пятна, переходящие в синяки. Пусть они услышат её крик, срывающийся с губ, и его стоны. Пусть все знают, что Сакура принадлежит ему. Пусть это знает каждый на этой чёртовой прогнившей планете.

А потому Итачи двигался чаще, но не резче. Каждое его движение было плавным и по-своему грациозным. Ведь он ни физически, ни морально не мог причинить Харуно боль. Казалось, это запрограммированно в нём — приносить дурнушке только крики приближающегося оргазма, только смех, вызванный забавным рассказом или веселой шуткой, только слова любви, чтобы брюнет мог и дальше жить… ради неё.

Сакура громко вскрикнула, впившись ноготками в широкую спину, и запрокинула голову. Мышцы сократились, приятно обхватив член, и Итачи шумно выдохнул, кончив. Девушка почувствовала, как тепло разливается внутри неё и как сердце обливается кровью…

В ней закипали чувства. Эта любовь обжигала дурнушку. Она буквально тонула в ней, захлебывалась, не успевая и глотка свежего воздуха в лёгкие набрать. Любовь к Саске. Любовь к Итачи. Любовь к Наруто. Смерть Наруто. Ненависть к себе. Ненависть к братьям Учиха. Любовь…

У неё по щеке текли слёзы, а он ловил их губами, убирая с милого личика выбившиеся пряди светло-русых волос. Она утыкалась носом ему в его грудь, а он прижимал её ближе, вторя снова и снова:

— Я больше никогда и никому тебя не отдам. Никогда… Никому…

========== Глава XXX. ==========

Она собиралась впопыхах и тихо, совсем как мышка. Боялась шума. Боялась пробуждения Итачи. Боялась собственной тени. Если что-то пойдёт не так, то дурнушка уже никогда не сможет уйти. Кипящие в ней сила и адреналин были последними рывками к свободе, к жизни, где нет полюбившихся ей мафиози.

Сакура закинула последнюю вещицу в сумку и суетливо оглянулось. Её не покидало чувство, что она умудрилась что-то оставить, забыть. Что-то, что очень и очень важно для неё, несмотря на горесть всех минувших событий.