бежал домой, спешил, боясь, что его кто-то увидит.

В прихожей пришлось осторожно пройти мимо открытой двери кухни, где баба Мария на

столе гладила белье, тихо пробрался в свою комнату и плюхнулся на кровать.

*

72

Борькин отец, Павел, бестолково топтался у крыльца. Его тяжелая возня – глухие звуки,

проникающие сквозь стены – была слышна в прихожей и кухне. Он мог топтаться даже в

хорошую погоду, когда не нужно было отчищать подошвы от грязи или обметать с себя снег,

бухать ногами однообразно и вдумчиво, как будто ожидал, не решаясь зайти, когда выйдет

хозяйка дома. Но хозяйка никогда не выходила, а выбегала жена, крича и размахивая руками,

точно всполошенная курица крыльями, давала ему поручения и снова исчезала за дверью так

же внезапно, как и появлялась.

Сегодня Павел пришел с работы раньше обычного. Жены еще не было, и у его ног терся

Плутон. Когда человек не нравился, пес тыкал мордой в штанину ненавистных брюк,

обнюхивал их, прикасался холодным носом к оголенной ноге и вызывал у человека

неприятную дрожь.

Павел терпеливо думал минуту-другую, потом коротко замахнулся на Плутона и грузным

шагом поднялся по ступеням крыльца.

Его встретила Мария, поманила рукой к себе на кухню, сказала, кивнув головой в сторону

комнаты:

– Борис твой не в духе.

– Ничего с ним не станется.

У Павла был низкий грубый голос. Он скинул обувь, вошел и подсел к столу.

– Наверное, опять у Старшины лишнее яблоко сорвал, да съел?.. – буркнул он, и вдруг,

вспомнив, спросил, – а что это, теть Мария, твоего соседа «Старшиной» кличут? Я все хотел

тебя об этом спросить.

Мария ответила не сразу, молча выравнивая складки на материи и придавливая

подготовленное место утюгом.

– Да люди его так прозвали, – сказала она с неохотой, – когда «шоферовал» в районном

отделении милиции, брал на себя много, ругался по пустякам, запугивал людей. Ну а потом

пошел слух, что решили его вылечить от какого-то величия и предложили уйти по

собственному желанию, – она безнадежно махнула рукой, – перешел в жилстрой… поближе к

материалам…

Мария поставила на подставку утюг, сказала строго:

– Учти, Павел, от Старшины можно ожидать всего. Смотри, как бы там с Борисом чего не

вышло!

– Ерунда, пацан… – Павел махнул своей широкой ладонью. На клеенку стола вольно легла

рука, большая и крепкая, делавшая работу на поле у себя в селе, где Павел раньше жил, и

Мария позавидовала его силе, пожалела, что почти не применима стала она, эта сила, в

нынешней его жизни.

Мария невольно спросила:

– Какая ж сатана заставила тебя переехать в город, Павел? Скажи, если не секрет.

Павел вздохнул.

– Квартира нужна, теть Мария. А чего ты спрашиваешь?

– Да так. У тебя ж дом в селе новый. Сам говорил.

– Хочу комфорту, как люди. Культуры, опять-таки.

– Ну да… – протянула Мария, взяла утюг, поставила на подставку, – а там, на поле… кто же

теперь?

– Найдутся. Конструктора-инженера приедут с институтов. Им все равно делать нечего.

Сейчас каждый должен уметь делать все. И пахать, и на кульмане того… линию проводить.

Или скажешь, не прав я? – Павел хитро посмотрел в глаза Марии.

73

Мария промолчала, провела утюгом по простыне быстро, словно кто ее заторопил. В

жизни ее не раз бывало, что, наткнувшись на человеческую ложь, прятала она свое лицо,

словно боялась откровенно сказать все начистоту. Так получилось и со Старшиной… Его двор,

равный двум таким, как у Марии, был отгорожен от ее участка, уже постаревшим на солнце и

дожде забором. Вскоре после окончания войны самовольно, никому не говоря ни слова,

Старшина прихватил полосу шириной в полтора метра принадлежащей Марии земли, и

потянул забор во всю длину надела, будто не заметил колышков, вбитых техником из

райисполкома при разметке площади. «Полтора метра в ширину – пустячок», – говорила

Мария. Но как-никак, а на этой узкой полоске земли разместилось у Старшины шесть