Но потом я вздрогнула и напряглась, потому что услышала безошибочный звук открывающейся двери в мою спальню. Я затаила дыхание и крепко зажмурилась, слава Богу, что сейчас я была не лицом к окну.

— Кэйтлин? — прошептал он. Мурашки побежали по моей коже от звука его голоса, но я не ответила.

Черт, я не могла дышать. Я не хотела, чтобы он видел меня. Я была уверена, как только он увидел бы мое лицо и переднюю часть моей одежды, он понял бы, чем я тут занималась. Я не хотела, чтобы он знал. Если он посмотрел бы в мои глаза, то узнал бы, что я всё еще сходила с ума по нему. И если был хоть малюсенький шанс, что он посмотрел на меня с жалостью, я не хотела этого видеть.

Поэтому я ничего не сказала.

Я почувствовала, что он подошел ближе. Он нависал над краем кровати. Мартин поставил что-то на прикроватный столик... звук был словно от стакана. Сердце стучало в ушах, и я зациклилась на этом, игнорируя желание повернуться к нему и выставить себя дурочкой, рассказать ему, что мне было все равно, даже если он меня не любил. Я любила его. Я хотела его. Я нуждалась...

Я настолько сильно сосредоточилась, что вздрогнула от удивления, когда ощутила одеяло, мягко укрывающее мои плечи. Мои веки автоматически испуганно открылись, и я увидела Мартина, стоящего передо мной и накрывающего одеялом из шкафа.

— Засыпай. — Он снова прошептал это, внимательно проследив очертания одеяла, наверное, чтобы убедиться, что я была полностью накрыта.

Но потом его глаза переместились к моим, и наши взгляды столкнулись, или, по крайней мере, это ощущалось так для меня, словно лобовое столкновение. Он замедлился и остановился. Он выглядел удивленным.

— Что, — начал он и замолчал, потом пристально посмотрел на меня. Он казался смущенным от того, что увидел. — Ты всё ещё злишься на меня из-за Уиллиса?

Я покачала головой.

— Нет. Просто устала. — Мой голос был грубым, сбивчивым.

Он нахмурился, слегка подняв подбородок, и я могла сказать, что он мне не поверил. Его глаза скользили по моему телу, которое теперь было накрыто одеялом, и хмурились с явным подозрением.

— Что ты делала...

Я прокашлялась, прерывая его.

— Я устала. Спокойной ночи, Мартин.

Я уткнулась головой в подушку, мои волосы обеспечили скрывающую завесу. Особенно прямо сейчас, при виде на него, все стало сложнее, болезненней.

Он ушел не сразу. Прошло несколько секунд, мое сердце с каждым мгновением поднималось все выше к горлу. Но потом я услышала, что он ушел: его шаги по деревянному полу, мягкий щелчок двери.

И впервые за последние несколько месяцев я заплакала.

* * *

Я дождалась, пока не услышала, что дверь в комнату Мартина закрылась. Ещё через десять минут я обмоталась полотенцем и прошла на цыпочках в ванную. Мое лицо было красное и покрыто пятнами, а глаза зудели от странного приступа слез. Нахождение под горячими струями душа сотворило чудеса с моим душевным спокойствием. Мне потребовалось время, чтобы вымыть волосы и намылить тело, наконец-то выключив воду, я почувствовала тепло, умиротворение и гораздо больше спокойствия.

Вернувшись обратно в спальню, я быстренько переоделась в пижамные штаны для йоги, в одну из моих футболок с концертов "Death Cab for Cutie"55, которую использовала в качестве пижамы, и носки с Авраамом Линкольном. Как раз, когда я забиралась обратно в кровать, мои ноги зацепились за что-то под ней. Я включила свет и наклонилась, чтобы посмотреть под матрас.

Это были чулок и подарки Мартина. Я совсем забыла о них в своей сонливой — потом возбужденной, затем депрессивной — дымке. Я вытащила их из тайника и выключила свет переключателем. Прижав подарки к груди, я задержала дыхание, прислушиваясь к любым звукам движения, идущим из других мест в квартире. Насколько я могла различить, все было тихо.

Я снова на цыпочках вышла из комнаты, на этот раз направляясь к камину. Я раздумывала, что могла как-нибудь повесить его чулок, а потом положить остальные подарки на камин. Но, войдя в гостиную, застыла на месте, и у меня отвисла челюсть от удивления.

Мартин купил елку.

Она была маленькой, как рождественская елка Чарли Брауна56, высотой не больше чем четыре фута. Малютка-елка была в жестяном ведре, покрытом белыми огоньками, еще пока ничем другим не украшенная, даже без звезды на верхушке.

Однако, не елка была ответственна за мое оцепенение. Причина, почему я стояла по ту сторону коридора, всё еще сжимая подарки Мартина, с выражением шока и ужаса, из-за того, на чем стояла елка.

Его простая рождественская елка покоилась на верхней части старинного пианино "Стейнвей". На пианино была большая красная лента и бант, обернутый вокруг. Я не могла пошевелиться. Это была самая красивая картинка, которую я когда-либо видела. Маленькое минималистское дерево, классическое пианино с большим красным бантом — оба находящиеся около камина Мартина из серого камня в его теплой, уютной книжной гостиной. Окна по другую сторону от камина открывали вид на заснеженный Нью-Йорк позади.