— Ну, какие же у нас могут быть бомбы да пистолеты? — ответил за моей спиной Марков, вышедший следом. — Стреляем, только когда пукаем.

— Проверять не будем? — спросил охранник со шрамом.

— А ордер на обыск есть? — Марков скрестил на груди руки.

Охранники некоторое время молча смотрели на него.

— Ладно, — сказал «шрам». — Советуем вам не выходить из дома после двенадцати часов вечера.

— Это что же, в Полынье вводится комендантский час?

— Нет, просто дружеский совет.

— Хорошо, мы учтем его, — сказал я.

Когда они уехали, Марков посмотрел на меня.

— Значит, уже собирают оружие… — задумчиво сказал он. — Дело серьезное.

— А ты все шутишь! Спрячь куда-нибудь подальше свой пистолет. Думаю, он нам еще пригодится.

— Теперь нам прежде всего пригодятся мозги. Если дело дойдет до большой заварухи, то перевес все равно будет не на нашей стороне.

— Мозги, говоришь? Тогда тебе крупно повезло, что я рядом.

Марков рассмеялся, толкнув меня в бок. Мы уже совсем позабыли о том, что произошло между нами ранним утром.

После скромного ужина, состоявшего из перловой каши с тушенкой, зелени с огорода и чая, мы разбрелись по своим комнатам. Настроение у тех, кто готовился к скорому отбытию из Полыньи, было приподнятое. Но и мы, остающиеся, были полны сил и энергии. Я пришел на кухню к Комочкову и предложил сегодня же вечером попытаться проникнуть в дом доктора Мендлева. У меня был интересный план, который я изложил Николаю. Маркова мы решили с собой не брать и не посвящать в наши действия — третий человек здесь был лишним. А вот помощь Милены мне бы потребовалась. Ее мастерство театральной гримерши было неоценимо, недаром она пользовалась такой популярностью в наших актерских кругах. Могла из юноши сотворить старика, а из женщины преклонного возраста — невесту на выданье. И я пошел к ней мириться, наступив на собственное тщеславие.

Она полулежала одетая на кровати и листала старые журналы. Бросив на меня внимательный взгляд, понимающе улыбнулась.

— Ну что, котик, соскучился по своей женушке? — мягко сказала она. — Тяжко одному-то спать?

Я еле сдержался, чтобы не уйти.

— Милена, давай поговорим серьезно. Твоя жизнь — это твоя жизнь, и я не восточный султан, чтобы держать тебя взаперти, в серале.

— Да у тебя и не получится.

— Я о другом… — А о чем другом, я стал забывать, глядя на ее изученное мною до малейшей морщинки лицо, милое и родное, и меня вновь потянуло на опасную тему наших взаимоотношений, на это проклятое минное поле, где каждый подвергался риску взорваться. Но мы же сами постоянно и устанавливали эти мины. — Почему ты так себя ведешь со мной? Я что, твой враг, в которого надо целиться из ружья?

— Ты — мой муж. А муж объелся груш, — ответила она.

— Что это значит? Что я недостоин тебя?

— Это значит, не надо меня насиловать.

— Да кто тебя насилует-то? Ты сама из кого хочешь душу вытащишь. Ты ведь изверг рода человеческого.

— Пришел сюда ругаться? Так поди вон.

Я прикусил язык, понимая, что ссориться мне с ней не с руки. Да я и не хотел ее оскорблять. Меня снова тянуло к ней, словно я был игрушечным парусником, плывшим в смастерившие его руки. Ну что я мог с собой поделать, если наша любовь-ненависть была так сильна, что не позволяла нам ни окончательно расстаться, ни соединиться навсегда. Наверное, мы всегда будем рядом, не вместе, но около друг друга, а разлучит нас только какая-нибудь неодолимая сила вроде смерти. Да и Милена сейчас, искоса поглядывая на меня, будто изучала заново и покусывала верхнюю губку, что я расценил как признак внутреннего волнения и ожидания.

— Почему мы не можем жить, как живут Барсуковы? — спросил я. И добавил: — Надо срочно заводить детей.

— Прямо сейчас?

— А хотя бы!

— Изволь, — согласилась она, расстегивая пуговки на платье.

— Ты все понимаешь слишком примитивно, — разозлился я, хотя и сам не понимал, чего я сейчас хочу.

Она снова застегнулась.

— Ты никогда не станешь настоящим человеком, — сказала Милена. — Потому что ты — мутант, продукт кислотных дождей. Как и большинство из нас. По облику мы еще люди, а по сути своей уже совершенно другие существа, с мягким мозгом, вялым сердцем, пустой душой, но с гиперсексуальными желаниями. Единственное достоинство. Хотя какое это достоинство? Так, блуд. А где найти мужчину, который любил бы тебя не за длинные ноги и красивую мордашку, а за то, что ты — единственная для него?

— Ну… я такой… — смущенно промямлил я. Она впервые говорила со мной так откровенно, и я даже не ожидал, что в ее головке кроются такие мысли. Я-то думал, что у нее между симпатичными ушками ничего подобного нет и быть не может.

— Нет, Вадим, ты не такой, — ласково сказала она. — Ты хороший и добрый, податливый, мягкий. Но ты не такой. Ты не сильный. Ты просто играешь разные роли, как в театре. Иногда можешь сыграть и супермена. Но когда спектакль заканчивается, ты снова надеваешь привычный халат.

— А Марков — такой? — коварно спросил я.

— При чем здесь Егор? — Она посмотрела на меня настороженно. Потом ответила: — Да, если хочешь знать. Он — цельный. Хотя и в нем много скотского. Но, по крайней мере, он не мутант… Извини, если я тебя обидела.

— Ну и ты меня тогда прости. Наверное, мы слишком невнимательны друг к другу. Но вот вернемся в Москву и тогда…

— Брось… — остановила меня она. — Там все будет по-прежнему. Те же люди, те же встречи, те же разговоры. Та же жизнь. Ничего не изменится.