— Чего тебе, парень?

— Сколько охранников и слуг держит на своей вилле Намцевич? — напрямую спросил я, памятуя о том, что с Ермольником лучше не ходить вокруг да около.

— Зачем это тебе?

— Вы же уверены в том, что это они убили деда по приказу Намцевича. И ясно дали мне понять это. У меня есть и другие версии, но я хочу проверить вашу.

— Опять «хочу»…

— Да не цепляйтесь вы к словам! Мы сейчас все здесь оказались в одной западне. Так что нам лучше держаться вместе.

— Я сам по себе, — угрюмо ответил кузнец.

— Ну и зря. С вашим характером и силой… да за вами народ так и попер бы, случись что… Я вам не льщу, а констатирую факт. Ну так сколько?

— Человек десять, — неохотно отозвался Ермольник, но я разглядел на его губах под усами легкую усмешку. — И все вооружены, — добавил он, пыхнув в меня папироской. — Чуешь?

— Чую-чую… Чую и то, что вы там, на наковальне, вроде бы сабельку мастерите? А в углу цельная пика стоит. Что, к Куликовской битве готовитесь?

— Оружие не помешает… время идет лихое. А ты, парень, глазастый. Как Арсений. Ну и что ты надумал?

— Потап Анатольевич, я знаю, что это вы делали ограду и ворота к вилле Намцевича. Сможете мне изготовить еще один ключ к замку? Мне необходимо побывать там ночью. И если получится — кое с кем потолковать. Скажу честно: с Валерией. Мне кажется, что ее там держат вроде заложницы. По крайней мере, она должна многое знать. Очень много.

— Тянет тебя, значит, к ней? Ты, парень, гляжу, совсем как твой дед. Такой же бестолковый. В любви.

— Тянет, — признался я. — А вы, выходит, в этой самой любви целую свору собак слопали? То-то бобылем и живете.

Кузнец крякнул, видно, мои слова пришлись ему по душе.

— Подумай сам, что лучше: когда тебя баба за нос держит и вертит или когда у тебя нос в табаке и ты на нее чихаешь? — ответил он.

— Ладно, оставим этот философский диспут. Так сделаете ключик?

Ермольник долго смотрел на меня, словно оценивая, потом, так ничего и не ответив, ушел в кузницу. «Не вышло», — подумал я. Подождав минуты три, я поднялся и собрался уходить.

Но в это время из дверей снова вышел кузнец.

— Мне не надо ничего мастерить, — угрюмо сказал он. А потом протянул на заскорузлой ладони массивный ключ с двумя бороздками. — Вот дубликат.

— Спасибо, — сказал я и положил ключ в карман.

— Только пойдем вместе, — добавил Ермольник.

Я кивнул головой и пошел по тропинке к поселку.

А оглянувшись через несколько метров, увидел, что кузнец все еще стоит в дверях и каким-то тяжелым взглядом смотрит мне вслед. Затем он круто развернулся и скрылся в кузнице.

В поселке я задержался возле газетного киоска, где поболтал немного с Дрыновым — о том о сем…

Меня интересовал этот высокий и бледный спирит с благородной седой шевелюрой, непонятно каким ветром занесенный в Полынью. Ему бы где-нибудь на парапсихологических симпозиумах выступать, а он в будке сидит. Скрывается от чего-то? Была во всем его облике какая-то тайна, словно он носил маску, а за ней находилось истинное лицо. А за ним — еще одно. И так далее, до бесконечности…

— Скажите, Викентий Львович, а мой дед посещал ваши сеансы? — невзначай спросил я.

— Как же, как же, — кивнул тот головой. — Большим любителем был. Захаживал постоянно.

— И что же он спрашивал… у духов?

— Да разное, — замялся Дрынов, а мне показалось, что его бледность еще больше усилилась, стала почти смертельной. — Я уж и не упомню. Что-то о своих предках. Дальних-дальних. Они ведь, если не ошибаюсь, египетскими жрецами были? Или из Ассирии?

— Впервые слышу, — изумился я. — Это для меня новость.

— Да… мало мы еще знаем о переселении душ, — как-то невпопад произнес Дрынов. И еще более уклоняясь от темы, добавил: — А газет теперь не скоро получим… Когда-то?

Мне почему-то явственно представилась такая картина — словно бы по глазам полоснуло ослепительным лучом, разрезавшим темноту: комната, круглый стол, а за ним сидят все местные спириты — сам Дрынов, доктор Мендлев, булочник Раструбов, учитель Кох, староста Горемыжный, проповедник Монк и рыжая ведьмочка Жанна, и среди них — мой дед… гасится свет, вертится и позвякивает блюдце, а к деду уже тянутся в этом мраке все семеро, четырнадцать рук… семьдесят пальцев… впиваются в его тело… рвут плоть… и лишь сатанинский смех… и смерть…