Так я путешествовал вместе с ящиками, которые мы с Васькой заполняли и из-за которых капо ревира часто злился. Его немецкой аккуратности претило, когда у какого-нибудь мертвеца часть желтой ступни вылезала из-под крышки, но мы ничего не могли поделать, раз кости были такие длинные. Прежде всего голландские. А если три трупа в ящике, то нельзя требовать, чтобы крышка лежала горизонтально. Капо уже одиннадцать лет был в лагере и, разумеется, имел право быть занудливым, тем более, что ему претило, что он, коммунист, должен осматривать зубы каждому скелету, прежде чем его положат в ящик. Мы положили носилки на землю за бараком, а капо подошел и осмотрел широко распахнутые челюсти. Он был задумчив и угрюм, когда выдрал зуб для золотого фонда Гитлера, поэтому он ворчал на Ваську и на меня. Но он был симпатичным человеком с умным, продолговатым лицом. Он часто играл с четырнадцатилетним русским мальчиком, который лежал в комнате Яноша из-за уже зажившей раны на ноге, и я подумал, что, скорее всего, я не ждал бы одиннадцать лет, прежде чем меня соблазнила бы игра с желтыми конечностями. А капо свою раздвоенность пытался залить медицинским спиртом и часто бродил по бараку, как тень; поэтому на самом деле правил в ревире Роберт. Да, Роберт послал меня в Дору, и я поехал скорее для того, чтобы увидеть Стане и Здравко, и спрашивал себя, отчего мне дано то преимущество, что я еду на рентгеноскопию грудной клетки, тогда как на двух продолговатых ящиках косо согнуты три трупа, которые трясутся в темноте от толчков грузовика. Чем я заслужил то, что, в то время как они лежат в ящиках и на них, я могу размышлять о них почти как с другого берега разрушительной большой реки? Я заботился о больных, и они действительно чувствовали бы себя более одинокими, если бы меня не было рядом. Это так, но многие хотели бы занять мое место, и они точно так же могли бы сочувствовать обессиленным. Помню, что в молодые годы я мечтал, что напишу книгу, в которой человек будет удивлять другого человека мужественной добротой, но этого не могло быть достаточно, чтобы выкупить меня среди миллионов павших. А объяснение, как всегда, оказалось очень простым. Словенец, который в Дахау внес в список новых санитаров также и мое имя, пытался спасти кого-то, кто, как ему казалось, возможно, принесет пользу своему народу. Не знаю, кто это был, но по мере своих сил я старался работать так, чтобы он не был разочарован, а если его уже нет в живых, то чтобы не разочаровать его пепел. Однако во время этой поездки я чувствовал себя виноватым. Полотно трепыхалось, эсэсовец за мной ворчал на шофера, поскольку из-за него ему приходилось все время ловить равновесие. Но я даже не делал попыток понять, что он говорит, я спрашивал себя, почему он спасется. Потому что он хороший палач? Но, может, он и не являлся им, а просто был ограниченным человеком, как и множество двуногих. Рты, которые жуют, желудок, который перемалывает, половой орган, работающий, как поршень в машине. Некоторым, помимо этого, еще нужен капрал, чтобы направлять их шаг. Он ворчал, потому что его заносило на поворотах, но если бы его разум, пока еще не было поздно, пробудился, он не стерег бы скелеты в машине, спешащей в центр смерти. Но разум его был глух, как ночь, в которую погрузилась его родина. Ночь, в которой было возможно все: ряды туберкулезных, которых одеваешь на полу, и рентгенолог в военном обмундировании, с кожаным щитом перед собой и в резиновых перчатках. В конце барака, в глубине коридора была та узкая комнатка, и там он обследовал грудные клетки, в то время как на холме за бараком горела высокая гора тел. Так что его работа напоминала усердие врача, который на подводной лодке, обреченной на смерть, обследует у экипажа верхушки легких. Не знаю, что он нашел, но он закончил осмотр за пять минут, а дожидался я, когда грузовик опять отвезет меня в Харцунген, несколько дней.

Происходило это как раз во время великих переселений из восточных областей, и Дора была полна грузовиков, возивших заключенных с железнодорожной станции. В остальном же события развивались так же, как и в декабре, когда мы приехали. Бараки были разбросаны по склонам, и вокруг была глина, по ней вели лестницы и дорожки, на которых снег смешивался с клейкой грязью. И бараки были в оврагах и на холмах, и с первого взгляда они могли походить на одинокие горные хижины. А внизу, на равнине, бараки располагались правильными рядами в лагерном стиле. Посередине шла широкая дорога, вероятно, она была шире, чем в Дахау, и вела к внушительным воротам. Она продолжалась и дальше, так что у человека возникало ощущение бескрайней дали. У ворот стояла охрана, как у арок подъемного моста. По утрам и вечерам по ней маршировали построенные в ряды заключенные. Когда я смотрел на них из барака на холме, мне казалось, будто по ровной дороге движутся ряды призрачной пехоты, которым сероватые и синие полосы одежды задают свой ломаный ритм. К тому же при движении этих длинных процессий утром и вечером играла музыка. Стимулирующие к работе марши по утрам, марши во славу труда по вечерам. Колонны двигались, как по линейке вычерченная река серо-синеватой грязи, а у ворот кладбища кучка потерянных душ дула в свои инструменты. Конечно, артисты имели полное право попытаться спасти себе жизнь и получить добавку еды за свою музыку, за то, что некогда было их профессией; однако такая игра была делом жестоким, поэтому из музыкальных инструментов исходили резкие ноты.

Целыми днями грузовики возили поленницы скелетов, которые раньше были покрыты рыхлым снегом, а потом, когда оттепель размягчила снег, их посыпали известкой. Машины останавливались на склоне, а груз складывали в грязную слякоть, чтобы максимально сократить носильщикам путь на вершину холма. Солдат-водитель курил сигарету и следил, как бы не наступить ботинком в глубокую жижу, а парни в зебрах разгружали грузовик. На них были черные резиновые перчатки до локтей, и кто-то один залезал в кузов, брал труп с кучи в углу и сбрасывал вниз. Двигался он быстро, поскольку скоро загрохочет следующий грузовик. Так что припорошенные кости чуть ли не оживали в его руках, и казалось, будто им хотелось облегчить ему работу, и они проворно ускользали от него и сами соскальзывали вниз. Там резиновые перчатки отволакивали их на кучу, и там уже появлялись носильщики с деревянными носилками, с натянутой посередине проволочной сеткой. Шофер подгонял могильщиков, так как должен был ехать за очередным грузом. Носильщики ставили носилки на землю и клали на них иссохший груз. И поскольку рты были залеплены известкой и ребра были как прутья корзины каменщика, парни не думали, что их груз еще недавно стоял на ногах, как они сами, и что он был одет в точно такое же, как на них, полосатое тряпье. Они уже давно привыкли к такой работе и вовсе не выглядят подавленными, выполняя свою работу; они похожи на молодых каменщиков, которые ухмыляются остроте, складывая кирпичи на носилки. Так же, как и те, что на склоне, похожи на строителей, так как все время осматриваются и взбираются вверх наискосок, чтобы не опрокинуть необычные кирпичи. Они напоминают дровосеков, которые несут поленья угольщикам наверх и осторожно переставляют ноги по скользкой глинистой земле. Или же контрабандистов, которые перевозят товар через границу, разве что этот товар не имеет ценности, плевел, которого с каждым последующим днем становится все больше и больше, а границей является та черта между жизнью и небытием, которую обесценившийся товар уже давно переступил. И поэтому носильщики, возвращающиеся сверху, выглядят почти как энергичные работники, которые спешат к неистощимым залежам. Кто-то даже спускается бегом вниз по склону и держит носилки только за одну рукоятку, так что другой конец прыгает по гребням земли, и проволочная сетка посредине трясется от толчков.

И вот в этой необычно спокойной обстановке появился Младен. Мы вспоминали о нем прошлым вечером в лазарете, словно предчувствуя, что с ним что-то не в порядке. Мы говорили о Доре. Здравко рассказывал, что изначально лагерь был просто горой, пока не приехали люди в полосатой одежде. Им дали кирки и лопаты, и насколько с их помощью они смогли вгрызться в скалу, столько пространства им было для укрытия и сна. Потом эти выемки начали расширять взрывчаткой, а поскольку работу нельзя было останавливать, половина рабочих спали, в то время как другие продолжали взрывать и засыпали спящих камнями. Однако количество новой рабочей силы всегда превышало число уничтоженных. Так появились туннели, из которых выходили Фау-1 и Фау-2, чтобы затем перелететь через пролив Ла-Манш и нести смерть английским городам. Помимо немецких инженеров и техников, там было много способных техников в зебрах, вынужденных им помогать, а среди них и те, что отличались необыкновенной изобретательностью, особенно французы и русские.

У французов, по слухам, был даже радиопередатчик. Ведь искали же что-то эсэсовцы, да так лихорадочно, что вытрясли всю солому из тюфяков. А русские и французские техники, работавшие с ракетами, оборудовали эти сложные и чуткие механизмы на свой лад. Русские механики, как говорили, залили свою мочу в тонкие топливные трубки, и снаряды, которые привезли во Францию и поставили на запуск, взяли да и забастовали. В другой раз они забили трубки бумагой. Снаряды, конечно, пришлось привезти назад. Целый поезд реактивных снарядов. Механиков повесили. Пятнадцать. Прямо на тросе, который закрепили наискось в туннеле, туда согнали не только заключенных, но и всех гражданских, работниц и машинисток, и те кричали в голос, когда вешали пятнадцать русских мужиков вот так, под землей, в свете ламп, а вокруг стояли охранники с автоматами. «Одна девушка потом даже настолько расхрабрилась, что как-то принесла мне в барак кусок хлеба, — сказал Здравко. — Что нам ее хлеб, такой подачкой не откупишься, и тем более ничего не изменишь». Мы, напротив, говорили, что он не прав, что не надо было отказываться от хлеба, ведь она сильно рисковала, отправляясь в подземный барак, где он перевязывал раненых. Ему бы следовало оценить такой сердечный порыв, за который девушка могла очень дорого заплатить уже при выходе из барака, если бы ее кто-нибудь застиг там. Здравко не возражал, но задумчиво молчал. В этот момент завыла сирена, и мы остались в темноте, будто перед великой загадкой человеческой жизни. Здравко молчал, и слышен был лишь звук его шагов.

В ночи блуждали звуки неведомой пищали — эхо подземных сквозняков, словно крик сотен тысяч душ, прорвавшийся сквозь узкие трещины из самого сердца земли. Мы мысленно вернулись в Дахау, обошли спящие бараки, и вдруг оказалось, что мы все собрались у доктора Блахи, который продолжал делать вскрытия, а Младен, который не хотел на это смотреть, вышел наружу. Тогда в темноте, стуча своими деревянными башмаками по полу, Стане спросил, знает ли кто, как дела у Младена в Нордхаузене, который недавно бомбили. Именно в этот момент вошел Младен, что очень удивило нас. Он был бледен и едва стоял на ногах, так что нам пришлось его поддерживать. «Что с тобой, дружище?» — допытывались мы, а он не мог сидеть на табуретке, и Стане рукой поддерживал его за плечи. «Легко вам, — как бы сам себе пробормотал Младен, — тут рай, в Нордхаузене лазарет на фабрике, над нарами толстые трубы, а капо — педераст, не пропускает никого, так что даже санитарам приходится его остерегаться». Потом он уронил голову, будто у него сломана шея. Все мы стояли и смотрели на него, не зная, что делать, а он прошептал, что живот, что тиф. «Да ладно тебе, какой тиф», — по-отечески сказал Стане, а Младен молчал, как молчал и позже, когда лежал в палате, где польский доктор осматривал многочисленных больных и где в те дни спал и я. Поляк приложил стетоскоп к груди Младена слева и сказал, что «не в порядке». Младен, как за суфлером, повторил: «Да, не в порядке». Потом вдруг крикнул: «Самолеты!» и замахал руками. «Смотрите, стена падает», — крикнул он снова. «Если у него еще и воспаление легких, то ему конец», — сказал доктор, когда мы вышли в коридор. Мы на цыпочках подходили к его нарам, как тени, уходили и снова возвращались. Он все время лежал на спине, из-за белой рубашки его лицо казалось еще более осунувшимся, а чуть приплюснутый нос — более заметен. Черты его лица были сосредоточенными и слегка отсутствующими, как и в Дахау. Говорили, что он занимался музыкой, и, скорее всего, это было правдой, поскольку он слушал человека так, как будто слышит еще что-то, чего тебе не дано услышать, но это что-то находится где-то рядом, возле, как верный аккомпанемент.

К нарам Младена мы подходили молча и, может быть, надеялись, что он неожиданно прервет тишину и раскроет обман, к которому он прибег, чтобы спастись из Нордхаузена. А молчали мы еще и потому, что из месяца в месяц имели дело со смертью, но всегда исключали себя из нее. Так обычно человек в случае пожаров и катастроф всегда инстинктивно исключает родственников и друзей из рокового круга; мысленно переносит их издалека в безопасное место, прячет их на невесомом и невидимом островке, где ничто им не грозит. Вот почему мы, санитары, при виде умирающего собрата пришли в смятение. Теперь мы наблюдали смерть не извне, она угрожала нам изнутри, и мы верили в чудесное исцеление также в подсознательной надежде, что его спасение спасет и нас.

В предпоследнюю ночь, в полуобморочном состоянии, он соскользнул с нар и сходил по нужде. И я упрекал себя, что не проснулся, чтобы одеть его и защитить от холода; а каждый санитар хорошо знаком с этим клокотанием в груди и знает, что оно означает. Мы не знали, что бы еще сделать, и просматривали записную книжку, выпавшую у него из-под подушки. Мы наивно надеялись найти хоть что-нибудь, что было бы ему в отраду и, как талисман, придало бы силы угасающему свету в его глазах. И вот у нас в руках оказалась фотография светловолосой девушки, которая на обороте красивым почерком написала: твоя Мимица. Мы подумали, что ни у кого из заключенных нет записной книжки, ни у кого нет с собой фотографий, и это действительно чудо, что светловолосая девушка находится среди нар для обреченных, чудо, которое, быть может, спасет Младена. И, глядя на красивое девичье лицо, мы на мгновение забыли о нем, и стали племенем дикарей, для которых фотография — магический фетиш. И нам показалось, что и Младен почувствовал это и на его лице появился смутный оттенок горечи. «Младен, — шептал Миран и держал фотографию у его лица, — посмотри на Мимицу, Младен». Но он молчал, лишь закрытые веки почти неуловимо, еле заметно шевельнулись, как движение моря, которое все спокойнее, все недвижнее в далекой бесконечности. Потом стало заметно, что уши, наполненные отдаленным гулом вечности, все же услышали имя. Глаза его все так же были закрыты и лицо спокойно, но губы улыбнулись и еле слышно прошептали: «Озеро Блед, знаешь … она там …».