Шрифт:
Главной темой поэзии Волошина стала история России, ее духовных взлетов и падений (стихотворения «Китеж», «Святая Русь», поэма «Протопоп Аввакум»). Поэт проникал своим взглядом в глубь времен и стремился найти ответ на вопрос о миссии России, о своем и ее предназначении, о вселенском смысле бытия:
Суздаль да Москва не для тебя лиПо уделам землю собирали,Да тугую золотом суму?В рундуках приданое копили,И тебя невестою растилиВ расписном да тесном терему?Не тебе ли на речных истокахПлотник-Царь построил дом широкоОкнами на пять земных морей?Из невест красой да силой браннойНе была ль ты самою желаннойДля заморских княжих сыновей? <…>Поддалась лихому подговору,Отдалась разбойнику и вору,Подожгла посады и хлеба,Разорила древнее жилище,И пошла поруганной и нищей,И рабой последнего раба.Я ль в тебя посмею бросить камень?Осужу ль страстной и буйный пламень?В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,След босой ноги благословляя, —Ты – бездомная, гулящая, хмельная,Во Христе юродивая Русь!Волошину не были чужды духовные поиски русской интеллигенции начала XX в., в том числе и увлечение оккультизмом и учением Р. Штейнера. С. Маковский отмечал: «…русское гетеанство и духовный германизм усложнились в двадцатом веке возродившимся языческим всебожием и даже пандемонизмом. Отсюда Рудольф Штейнер и, штейнеровцы: Андрей Белый и Макс Волошин. Отсюда их мифотворческий христианствующий гностицизм, соскальзывающий в игру с Люцифером» [150] . Поэт любил искусные мистификации. Он создал очаровательный образ несуществующей в реальности поэтессы Черубины де Габриак, напечатал в журнале ее стихи («Аполлон», 1909, № 2) и даже гороскоп [151] . Мистификация закончилась дуэлью из-за Черубины де Габриак (прототипом которой была Е. Димитриева, гостившая у Волошина летом 1909 г.) с Н. Гумилевым [152] .
150
Маковский С. Портреты современников. С. 201.
151
См.: Гороскоп Черубины де Габриак // Волошин М. Лики творчества. М„1988. С. 515–519.
152
См.: Волошин М. Лики творчества. С. 758.
Революция воспринята была Волошиным как катастрофа для России и дьявольское искушение. Уже 2 ноября 1917 г. он напишет:
С Россией кончено… На последяхЕе мы прогалдели, проболтали,Пролузгали, пропили, проплевали,Замызгали на разных площадях.<…>О Господи, разверзни, расточи,Пошли на нас огнь, язвы и бичи:Германцев с запада, монгол с востока.Отдай нас в рабство вновь и навсегда,Чтоб искупить смиренно и глубокоИудин грех до Страшного Суда.Крымская эпопея 1920-х гг., описанная И. Шмелевым в романе «Солнце мертвых», уничтожение мирных сограждан, солдат и офицеров Добровольческой армии, привели Волошина к неприятию насилия ни со стороны «белых», ни со стороны «красных». Он занялпозицию «над схваткой». Волошинский принцип, православный в своей духовной основе, осуществленный самой его жизнью: «А я стою один меж них / В ревущем пламени и дыме / И всеми силами моими / Молюсь за тех и за других» – уникальный случай в русской культуре. Он знал, что
Всем нам стоять на последней черте,Всем нам валяться на вшивой подстилке,Всем быть распластанным – с пулей в затылкеИ со штыком в животе.Поэт многим спас жизнь. Н. Тэффи вспоминала о Волошине этого периода: «Всюду можно было видеть его живописную фигуру: густая квадратная борода, крутые кудри, на них круглый берет, плащ-разлетайка, короткие штаны и гетры. Он ходил по разным правительственным учреждениям к нужным людям и читал стихи. Читал он их не без толку. Стихами своими он, как ключом, отворял нужные ему ходы и хлопотал в помощь ближнему <…> Прочел две поэмы и сказал, что немедленно надо выручать поэтессу Кузьмину-Караваеву, которую арестовали (кажется, в Феодосии) по чьему-то оговору и могут расстрелять» [153] . Волошинский дом в Коктебеле (нынче Планерское) был единственным местом в годы Гражданской войны, где могли найти надежное убежище люди разных политических пристрастий.
153
Тэффи Н. Воспоминания. Париж, 1931. С. 53.
Сборники стихотворений «Иверни» (1918), «Демоны глухонемые» (1919) отразили трагические крымские впечатления поэта, стали свидетельством жестокого террора. Апокалипсические картины воссозданы в «Стихах о терроре» (изданы в Берлине в 1923 г.). Творчество этих лет раскрывает поэта большой изобразительной силы и своеобразной философии жизни.
Его поздние произведения пронизаны религиозностью (поэма «Святой Серафим Саровский», 1919), живым ощущением трагического и кровавого хода истории. Поэт готов принять историю в ее трагических срывах, его сердце одержимо мукой за человека, и он готов принести себя в жертву:
Верю в правоту верховных сил,Расковавших древние стихии,И из недр обугленной РоссииГоворю: «Ты прав, что так судил!Надо до алмазного закалаПрокалить всю толщу бытия,Если ж дров в плавильной печи мало,Господи! вот плоть моя!»Пытаясь найти объяснение ниспосланным нечеловеческим страданиям родины, Волошин прибегает в своем поэтическом творчестве к историческим параллелям и аналогиям, ищет ответ в Евангелии и мученичестве Богочеловека, закончившемся Воскресением. Он верит, что Россия, пройдя крестные муки унижения, воскреснет в новом ослепительном Фаворском свете преображения, и хочет служить этому будущему воскресению своим талантом. Памяти А. Блока и Н. Гумилева Волошин пишет в 1921 г. стихотворение «На дне преисподней», в котором признается в верности «горькой детоубийце – Руси»:
Доконает голод или злоба, —Но судьбы не изберу иной:Умирать, так умирать с тобойИ с тобой, как Лазарь, встать из гроба.Стихотворения «Неопалимая купина», «Гражданская война», «Россия распятая» (1919) свидетельствуют о глубокой, внутренне прочувствованной гражданственности, страдании и редком духовном обаянии человеческого и творческого облика Волошина. Путь современной истории он видел как путь первого братоубийцы (цикл «Путями Каина»), но верил в спасительную силу Божественной Любви (стихотворение «Владимирская Богоматерь»). Свой творческий путь поэт вписывал в мученическую традицию русской культуры: