— Ну-ну! — возвысил голос Николай Степанович. — Не вздумай у меня. А то я живо!..

— А чего живо-то? Да ты посмотри на себя: ты уж и ребёнка одолеть не сможешь, а не то что меня. О тебе же хочу порадеть, да о таких, как ты. Вас-то, выпивох, много на хуторе. Спасать вас надо. Вот и пойду к старику.

Вениамин решительно поднялся и направился к двери. Отец к нему. И этак тихо, с покорностью в голосе:

— Вень!.. Дай на бутылочку.

— Нет, отец. С пьянством будем кончать. Мне жениться надо, а как я тебя такого невесте покажу? Да она испугается и не пойдёт за меня. Ты посмотри-ка на себя в зеркало. На кого ты похож?..

Вениамин хлопнул дверью и направился к деду Амвросию.

Дед Амвросий жил посредине хутора возле холма, на котором стоял домик Степана Разина. Ему было сто два года, но он держался на ногах, в любую погоду и в любое время года работал в саду, а если и не в саду, то обязательно что-то делал. Старуха его давно умерла, два сына и дочь жили в городе, звали его к себе, но он говорил: пока я ещё не старый, буду жить у себя. Возле дома у него висела рельса, и он два-три раза в год собирал хуторян, давал распоряжения. Давно им сказал, чтобы землю не продавали и цыган из хутора прогоняли. Но, видно, из-за этого его национализма Тихон Щербатый и прислал администратором на хутор залетевшего на Дон из каких-то краёв нерусского человека по имени Хасан. Хасан этот жил на хуторе один, но в конторе сидел редко, а всё больше ошивался на районном рынке, где у него было много родственников и друзей.

Чубатого дед встретил у калитки, спросил:

— Чего тебе?

— В Каслинской был сбор, дед Гурьян приказал казакам не пить.

— Ну? А они?..

— Не пьют.

— Хорошо. У тебя труба есть?

— Нет у меня трубы.

— Ну, тогда ударь в рельсу.

Вениамин с радостью принялся колотить в рельсу. И колотил долго, и сильно — так, что могучие звоны далеко катились за Дон.

Люди сходились. И скоро на холме, с которого Разин начинал свой грозный поход по земле русской, уж сошлись стар и мал — весь хутор. Возле деда, как всегда, стояли два казака: один пожилой и бородатый Василий, а другой молодой, угрюмый и молчаливый Григорий.

Старик церемоний не разводил, он сказал:

— В Каслинской взялись за ум, бросили пить, живут по-божески, а мы?.. Хуже, что ли, их?..

Казаки и казачки замерли, и даже дети стояли тихо. Дед Амвросий повернулся к Василию, затем к Григорию. Тихо проговорил:

— Передайте приказ: водку не пить!..

Кто-то крикнул:

— А пиво? А самогон?..

Дед уточнил:

— Ничего не пить. Только воду из колодца. И молоко.

Василий трубным голосом повторил приказ.

Дед продолжал:

— Бабам рожать.

Василий и эту команду повторил:

— Бабам рожать!..

Народ зашевелился, послышался смешок, женские голоса. А дед подавал новую команду:

— Землю не продавать.

Василий орал:

— Землю не продавать.

В этот момент невдалеке от деда остановился автомобиль. Из него вышел Хасан. И дед, увидев его, Василию:

— Хасану ехать домой.

Хасан заверезжал:

— В чём дело? Зачем такой спектакль?

Дед Амвросий не удостоил его взгляда, проговорил:

— Не уедешь — будем пороть плетью.

Эту команду Василий и Григорий уже проорали вдвоём — и особенно громко:

— Не уедешь, будем пороть плетью!..

Народ стал расходиться. Чубатый и Николай Степанович возвращались домой вместе. Сын сказал:

— Ну, что, отец, будешь пить или как?

— Пить-то, наверное, буду, но только из хутора придётся уезжать. Время покажет. Посмотрим.

Забегая вперёд, скажем: зеленый змей улетел и из хутора Паньшино и больше его никто не видел. Отец Чубатого тоже не пил. И как-то сказал сыну:

— Я думал, не отпустит она меня, родимая, а вот приказал дед Амвросий — и отступила. Удивительное дело — и не тянет. И снова я свет увидел. Дело теперь надо искать, работу.

А тем временем события в Каслинской разворачивались с быстротой, которая ещё недавно казалась немыслимой: и всё началось с события в Грузии — там случилась бархатная революция. Грамотей Евгений говорил: вот тебе и робкие грузины, как их обозвал поэт. Выходит, никакие они и не робкие, а среди бывших советских республик первыми скинули демократическую власть. Те, кто был на фронте, говорили: грузины — хорошие солдаты, они во время войны дрались наравне с русскими. Правда, есть в них этакий занозистый гонор, но такой грешок и в каждой малой нации водится. Они, малые нации, ровно дети: взрослыми хотят казаться.

Радио разных стран всякое болтало об этом событии: чаще всего говорили о том, что на место серебряного лиса Шеварднадзе пришли бешеные экстремисты. Они ещё покажут себя! Оно, может, и так, но мы-то, русские, знаем: хуже Шеварднадзе зверя нет. Он и русским нагадил, и Грузию на части развалил, и голод, холод ей устроил — удивительно, сколько зла людям может принести один человек! Мы думали, что страшнее Меченого дьявола, то есть Горбачева, и гнуснее Беспалого пьянчуги Ельцина и людей на свете нет, ан есть! Вот и в Грузии такой объявился.