Шрифт:
В опасные для себя мгновения девушка научилась колоть себя булавкой, яростно теребила мочку уха, до крови прикусывала язык.
Но однажды и это ее не спасло… В Большом театре!
Там она оказалась со своим воздыхателем, морским инженером, капитан-лейтенантом Петром Красильниковым.
В тот день давали модернизированную постановку «Лебединого озера». Лебеди были в джинсовых юбочках. Черти и прочая нечисть – в черной коже.
И вот в самый ответственный момент, когда человеко-птицы меланхолично умирали, Анфиса поймала волну «Золотого граммофона». И какую! Финальную! Когда каждая песня решала со щитом или на щите.
Анфиса поднялась в ложе, горделиво развела плечи и с русским озорным завыванием повела:
– Ты скажи, ты скажи, ты скажи чё те надо! Может, дам… А может, ни-ни!
Сценически конвульсирующие лебеди мгновенно ожили и деликатно одернули мини-юбочки.
Оркестр, взвизгнув кларнетом и бухнув басовым барабаном, захлебнулся.
Петр Красильников тянул Анфису за руку, прерывистым шепотом умолял сесть и замолчать.
Но куда там! Телевизионная волна была устойчива и сильна. А внезапная прима оказалась в ударе.
Петр Красильников, видимо, не удержался и рассказал о досадном казусе на работе.
Сослуживцы шарахались от Анфисы, как от прокаженной.
На юбилеи, дни рождения и прочие торжества теперь ее категорически не приглашали.
Мало ли она еще какую поганку загнет?!
Анфиса осунулась, постарела, приобрела нервическую привычку кусать ногти.
Вице-адмирал Канарейкин как-то поймал ее на выходе из конторы, нежно взял за руку:
– Голубушка, вам пора отдохнуть. Есть горящая путевка. В южный нервно-психиатрический санаторий. Целебные грязи, пиявки, то да сё. Я вам настоятельно советую, поезжайте.
И она поехала.
Сочи ее порадовал знойным июлем, верхушкой лета. В воздухе сладостно плыл аромат красных роз и ядреного секса.
В Ботаническом саду Анфиса подошла к старику шарманщику с пляшущей обезьянкой.
Макака в колпаке с бубенчиком, отплясав свой менуэт, вытащила Анфисе записку с гаданием.
«Готовьтесь к амурному чуду» – было начертано стремительным почерком.
Ах, если бы… Все-таки уже двадцать пять лет.
В приморском городке Анфиса совершенно перестала улавливать проклятущие телевизионные волны. И чувствовала себя окрыленно.
Кавалера она подцепила в роскошном ресторане гостиницы «Жемчужина».
Седовласый лев! Фигура! Ведущий политик могущественной российской партии!
Настораживало только одно. Живет он в Москве, а, значит, каким-то боком может разнюхать о злоключениях Анфисы.
Об этом не хотелось думать. Москва так далеко.
Вместе с Леопольдом Брусникиным Анфиса покаталась в лазурной бухте под алыми парусами, вкусила в японском ресторанчике «Путь войны» морских ежей, посетила женский, а затем и мужской стриптизы.
Наверное, это и называют счастьем.
– В тебе чувствуется какое-то подспудное напряжение, – иногда говорил Леопольд Иванович.
– Ну, что ты?!
– Ты разведена? Нет… Недавно делала аборт? Вот как… Или роковая любовь?
– Есть маленькая проблемка. Ты не поверишь.
– Расскажи, солнышко!
И она рассказала.
После исповеди Леопольд Иванович поправил ее рыжую челку, поцеловал в высокий лоб:
– Знаешь, юмор меня заводит. Пойдем поскорее в мой номер.
В тот день с Леопольдом на пляже было особенно хорошо.
Небо источало жаркое золото, по ряби моря резвились солнечные зайцы, ветерок доносил аппетитный слоистый запашок чебуреков и шашлыков.
За две южных недели Анфиса загорела и чувствовала себя красивым, сильным животным. Самка! Мать мира!
Леопольд массировал ей спину и шею. Трепетно смазывал кремом для загара ее втянутый, мускулистый живот.
Кричали чайки. Море, как четки, перебирало камешки.
Запах шашлыков был столь раздражающим, что они не выдержали, отправились к шалману.
Молодые, кривоногие люди в эротически обтянутых плавках, с гортанными приветствиями стали призывать их.
И тут Анфиса поймала волну.
Волну «Гигантов мирового реслинга».
Анфиса издала нутряной победный крик и смертным боем двинулась на поваров.
Она раскидала их, как детей. Перевернула вверх ногами шашлычные шкворни.
– Цыпонька, опомнись! – пытался притормозить ее Леопольд.
Но где там?!
Рембо я юбке могла остановить разве что пуля.