Последнее — настоящая туфта. Полицейский пихнул ее, а она врезала ногой ему по придаткам. В конце-то концов, американская она гражданка или нет?!

— Ты ведь была здесь несколько недель назад, Кэрол?

Она решила уклониться от прямого ответа:

— Кажется, ваша честь.

— И я дал тебе испытательный срок.

— Да, сэр.

— Сколько тебе лет?

Она знала, что это спросят.

— Шестнадцать. Сегодня у меня день рождения. Поздравляю себя с днем рождения!.. — И расплакалась. Горькие рыдания сотрясали тело.

Высокий спокойный человек стоял сбоку, около стола, собирал бумаги и складывал в кожаный кейс. Услышав рыдания, он поднял глаза и остановил взгляд на Кэрол. Потом перекинулся с судьей Мэрфи несколькими словами.

Тот объявил перерыв, и они оба прошли в кабинет. Через пятнадцать минут судебный исполнитель препроводил туда же Кэрол. Спокойный человек что-то серьезно обсуждал с судьей.

— Тебе везет, Кэрол, — сказал Мэрфи. — Получаешь еще один шанс. Суд отдает тебя под личную опеку доктора Стивенса.

Так он лекарь! Да хоть бы Джек-Потрошитель! Лишь бы поскорее убраться из вонючего присутствия, пока не разнюхали, что она наврала о дне рождения.

Доктор повез ее к себе, по пути болтая о всякой ерунде, на которую не нужно отвечать, — давал возможность прийти в себя. Он остановил машину перед шикарным домом на 71-й улице, около Ист-Ривер. И по тому, как швейцар и лифтер не моргнув глазом поздоровались с ним, можно было подумать, что он всякий раз среди ночи возвращается с шестнадцатилетней «ночной бабочкой».

Кэрол никогда в жизни не бывала в такой квартире. В передней — телевизор, на экране которого можно было видеть вестибюль дома. Роскошная гостиная в белых тонах с двумя тахтами, обитыми светло-кремовым твидом. Между ними — кофейный стол со столешницей из толстого стекла. На стенах — полотна современной живописи. В углу бар из дымчатого стекла: полки уставлены хрустальными бокалами и графинами. Выглянув в окно, Кэрол увидела далеко внизу крошечные пароходики, плывущие по Ист-Ривер.

— После судебных заседаний страшно хочется есть, — сказал доктор. — Сейчас сооружу ужин в честь дня рождения.

Он повел ее в кухню, где быстро и искусно сервировал стол: мексиканский омлет, жареный картофель соломкой, хрустящая сдоба, салат и кофе.

— Одно из преимуществ холостяцкой жизни. Могу сготовить, когда захочется.

Ага, он холостяк. Если правильно себя повести, можно здорово поживиться.

Когда Кэрол покончила с пищей, он отвел ее в спальню для гостей — небольшую комнату, выдержанную в голубых тонах, главное место в которой занимала огромная двуспальная кровать. Рядом стоял низкий испанский туалетный стол со светильниками из желтого металла.

— Спать будешь здесь, — сказал он. — Сейчас принесу пижаму.

Кэрол оглядывала со вкусом обставленную комнату и думала: «Ну, деточка, скидывай штанишки. С сопливой черной шлюхой желают поразвлечься».

Полчаса она мылась под душем. А когда вышла из ванной, обернув блестящее тело полотенцем, пижама уже лежала на кровати. Кэрол понимающе ухмыльнулась, но не притронулась к ней. Сбросила полотенце и медленно пошла в гостиную. Этого озабоченного недоумка там не было. Заглянула в дверь небольшого кабинета. Он сидел за массивным столом, освещенным старомодной лампой. Стены от пола до потолка были заставлены книгами. Кэрол подошла сзади и поцеловала его в шею.

— Пойдем, малыш, — прошептала она. — Я так тебя хочу, нет сил терпеть. — И прижалась к нему. — Чего мы ждем, кукурузина? Если ты не трахнешь меня немедленно, я рехнусь своим малым умишком.

Какое-то время доктор разглядывал ее задумчивыми темно-серыми глазами.

— Тебе мало неприятностей? — спросил он мягко. — Ты чувствуешь себя цветной, и тут ничего не поделаешь, но кто тебе сказал, что обязательно быть пропащей, курящей марихуану шестнадцатилетней потаскухой?

Сбитая с толку, Кэрол уставилась на него, не понимая, чем не угодила. Может, для возбуждения ему нужно сначала помордовать ее? А может, он как преподобный поп Дэвидсон? Сначала помолится над черными прелестями, наставляя на путь истинный, а потом трахнет? Попытаемся еще раз. Она сунула руку ему между ног и стала гладить, шепча:

— Ну давай, малыш. Поддай мне жару.

Доктор легонько отстранил ее и усадил в кресло. Никогда еще Кэрол не была в таком обалделом состоянии. Не похож ведь на «голубого». Да разве по нынешним временам разберешь?

— Какая у тебя проблема, малыш? Скажи только, как, и я все сделаю.

— Ладно, — сказал он. — Давай потравим.

— Поговорим, что ли?

— Вот именно.

И они говорили. Всю ночь. Это была самая необыкновенная ночь в жизни Кэрол. Доктор Стивенс спрашивал, что она думает о Вьетнаме, гетто, студенческих беспорядках. Всякий раз, когда казалось, будто Кэрол наконец поняла, что ему нужно, он переключался на другую тему. Они говорили о вещах, о которых она слыхом не слыхивала, и о том, в чем считала себя непревзойденной искусницей.