Вчера Даримка сказала, что послезавтра уедет, и Федос старался вернуться в Тайшиху пораньше, но все равно попал в МТС только к концу рабочего дня. У сарая, где стояли комбайны, Даримка вытирала ветошью руки. Он постоял, ожидая ее, и они вместе пошли за ворота. Где-то горели леса, и воздух был синим, горьким. Закатное солнце, красное, без лучей, было похоже на раскаленный круг железа. Федос шел, поскрипывая костылями, смотрел сбоку на девушку, думал, что вот завтра она уедет и больше ничего уже не будет.

— Ты не можешь остаться дня на два? Ну на день?

— Нет, Федос… Звук «Ф» она произносила не совсем правильно, у нее получалось «Педос». — Ремонт кончен, зачем оставаться? Работать надо.

— Ну да, конечно… — согласился он. — Но ты отпросись. На день. Уйдем утром в степь и до самого вечера будем вместе. Как раньше.

Она серьезно посмотрела на него, покачала головой.

— Тебе зачем со мной ходить? Нельзя. Жена есть.

— Жена есть…

— В том-то и все дело. Жена… Поля. Не ко времени она подвернулась. Глуп был. Испугался, что не устоит перед семейщиной. Не послушал Максима, не внял его просьбе подождать, не торопиться. Максим все понимал много лучше, чем он сам.

— Подлец я, Даримка! Всю жизнь перекособочил.

— Тебе не надо так говорить. Себе плохо делаешь, — с грустью сказала она.

— Да, это верно, не надо бы. И видеться с тобой не надо бы. Да не могу, Даримка, пересилить себя. Раззява я и губошлеп несчастный.

— Нет, нет! — быстро, горячо проговорила она и замолчала. Страдальческая складка легла у ее неярких губ.

— Сам один виноватый, перед тобой, перед собой. И перед Полей тоже. Живу с ней, а душа тут, возле тебя.

Федос знал, что бесполезно и не нужно говорить все это, но не мог удержать себя; ясно, до конца понял он, что никогда не любил свою жену и никогда не полюбит. Дарима навсегда останется в его сердце. Ее не вырвешь, не заслонишь, от нее не уйдешь.

Они вышли за ворота, остановились. Дарима, печально улыбаясь, провела ладонью по его руке, сжимавшей поперечину костыля.

— Ты, Федос, думай немного, ругай себя мало. Хорошо поправляйся.

— Не уходи! Посидим немного.

У конторы был небольшой палисадник, огороженный штакетником, под тополями стояла скамейка, перед ней наполовину врытая в землю железная бочка для окурков. Федос и Дарима сели на край скамейки, подальше от окон конторы. Он обнял ее за плечи, притянул к себе, близко-близко увидел бездонную черноту ее глаз, полуоткрытые губы, влажную белизну зубов.

— Даримка!

Целовал до головокружения, потом резко отшатнулся, стукнул себя кулаком по лбу.

— Совсем голову потерял, дурак!

Но сейчас у него не было злости на себя, на свою неудачно склеенную жизнь, была лишь все затопившая нежность к этой смуглолицей девушке в мешковатом мужском комбинезоне. Он закурил, с наслаждением вдохнул шершавый дым махорки. Темнело. Над головой то сильно, то почти неслышно шумели жесткие листья тополей, на пожарной каланче гулко ударил колокол.

— Не надо так, а? — не то спросила, не то попросила Дарима, прижалась к его плечу. Я худой человек. Помолчала. Нет, я шибко худой человек. Мир большой-большой. Народ много-много. Кто жена, кто муж, кто брат, кто сестра, кто мать, кто отец. Я одна. Бато в тюрьме сидит. Мир большой, а я одна. Очень тебя мне надо. Думать надо. Мой будешь, придешь. Ты не придешь, а думать надо. Тогда хорошо.

Ты славная, Даримка. Ты добрая и умная. Мы с тобой сегодня расстанемся. И я буду думать, как ты.

Кто-то быстро шел от общежития механизаторов. Федос поспешно погасил папироску.

— Федос! Это ты, Федос?

Так и есть Поля. Молчать было глупо.

— Ну я…

С треском распахнулись воротца палисадника. Поля в платке, сбитом на затылок, вскудлаченная, подлетела к скамейке.

— Вот вы где милуетесь? А я-то, дура, не верила! Брысь отседова, бесстыдница!

Дарима встала, тихим, виноватым голосом проговорила:

— Зачем так много кричать?

— Еще разговариваешь! Да я тебе сейчас косы расчешу, вертихвостка, поганка черномазая! — Поля теснила Даримку, махала перед ее лицом кулаком.

— Ну-ка, ты! — прикрикнул на нее Федос. — Скажи о ней еще одно худое слово и я обломаю костыли о твою глупую голову.

Он поднялся, отодвинул плечом жену от Даримы.

— Иди, Даримка.

Проводив ее взглядом, он повернулся к жене. Поля всхлипывала, негромко причитала:

— Навязался ты на мою головушку…

— Пошли…

Ему было жаль Полю, неловко перед ней и стыдно. Хотелось по-доброму, без крика и ругани поговорить, рассказать, как тяжело и больно ему.

— Ну что ты налетела, будто коршун на куропаток… — начал он.