— Что тебе нужно? — хмуро спросил Автар.

— Я хотел спасти тебя, — охотно отозвался его странный собеседник.

— Зачем? И не все ли равно, если смерти нет?

Он ответил не сразу. Долго молчал, испытующе глядя в глаза Автару, как будто прикидывал про себя — говорить или нет. Наконец, решился:

— В этом мире есть еще дело для тебя.

Автар не выдержал. В самом деле, с какой стати этот старик распоряжается им, как своей собственностью?

— Есть дело, говоришь? А почему бы тебе не выполнить его самому? И почему ты себя не уберег от костра, если уж такой мудрый и всемогущий?

На лице шамана отразилась печаль. Уголки рта опустились, глаза стали скорбными… Даже морщин как будто прибавилось.

— Я не мог спасти всех. Мог только… — голос его дрогнул, но он быстро справился с собой, — мог только остаться с ними.

— И вызвать Грозного Духа, воплотить его в единственном уцелевшем ребенке, чтобы потом было кому отомстить?

Шаман сокрушенно всплеснул руками. Автар услышал, как бубенчики на его плаще зазвенели на разные голоса.

— Разве ты не знаешь, что духами невозможно управлять? Каждый, кто утверждает обратное, — либо шарлатан, либо сумасшедший.

Автар опустил голову. Разве не он сам говорил то же самое глупому мальчишке, жаждущему приключений? Перед глазами снова встала залитая солнцем поляна у подножия Ариданского холма, пасущиеся лошади… А еще — молодые воины, что возвращались от пещеры Грозного Духа усталые и измученные, но чувствовали себя победителями. Как давно все это было! Прошло всего несколько дней, а кажется — целая жизнь.

А старик продолжал:

— Грозный Дух приходит сам, когда людские сердца переполнены злобой и страхом. Он появляется под любым обличьем — и собирает свою жатву.

— Что же ты сделал тогда там, на площади?

Шаман ответил не сразу. Он пожевал губами совсем по-старчески и тихо сказал:

— Иногда нельзя спасти жизнь обреченным. Но можно облегчить страдания.

Потом подумал и добавил:

— У меня есть особенное заклинание.

Глаза его сверкнули нехорошим блеском. Автар понял все — и отвел взгляд. Так вот почему добрым гражданам славного города Мокерата не удалось посмотреть, как вражьи отродья будут корчиться в пламени! Скорее всего, они все были мертвы еще до того, как разгорелась поленница.

Точнее — почти все.

— А как же ограбленные караваны на перевале? — хмуро спросил он. Меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас защищать покойного вейса, но и жить в мире, где царит неоправданная жестокость, было бы совершенно невыносимо!

Шаман только рукой махнул.

— Мало победить неприятеля, всегда лучше еще и выставить его злодеем. А настоящий мотив всегда остается в тени. Знаешь ли ты, к примеру, что вейс Уатан уже отдал приказ об уничтожении Сьенны?

— Зачем? — встрепенулся Автар. Такого он точно не ожидал!

— Три дня назад рыбаки вытащили сетями трупы двух крестьянских ребятишек. На их телах — многочисленные следы от серповидных ножей, какими пользуются только Ведающие.

— Неправда! — Автар задохнулся от возмущения. — Мы никогда не делали такого! Ножи — ритуальные, ими только срезают плющ с деревьев перед праздником осеннего равноденствия!

— Знаю, знаю… Но вейс посчитал, что одного колдуна при дворе ему вполне достаточно. И Маран не будет отменять его указ — люди, которые слишком много знают, ему не нужны. Тем более что теперь, когда надвигается война, а значит — и голод. Ведающих нетрудно будет обвинить во всех бедствиях. Их будут отлавливать по дорогам, словно бешеных собак, и предавать смерти без суда и следствия. Люди быстро забудут, что вы лечили их, спасали их скотину во время коровьей чумы и заговаривали бабам родильную горячку. Для следующих поколений вы станете злодеями, практикующими человеческие жертвоприношения, сеющими зло ради самого зла.

— Но книги, свидетельства… В Сьенне огромная библиотека!

— Вейс отправил отряд Благородного Воинства с твердым наказом сжечь все до основания. А книги… Книги напишут новые. Поверь, это совсем нетрудно!

Автар закрыл лицо руками и глухо застонал. Миру, который он знал и любил, приходит конец! И он сам приложил руку к этому… По крайней мере, пытался.

Шаман помолчал недолго. Потом заговорил снова, уже не обращаясь к нему, а словно размышляя вслух: