— Роберт, дорогой, где ты? Мы дома!

Молчание длилось довольно долго. Наконец она услышала, как дверь ванной отворилась и появился Роберт, на нем было только полотенце.

— Вы дома! — удивленно проговорил он. — Вы уже дома!

— Ну да, вот мы и дома! — смеясь, подтвердила Клер. — Но ты, кажется, не рад нашему возвращению. Мы успели на поезд дальнего следования. Я пыталась дозвониться, но ничего не получилось. В общем, я решила сделать тебе сюрприз.

— Это… это в самом деле… сюрприз. — Роберт глубоко вздохнул. Он искал слова, изо всех сил пытаясь овладеть собой. Как они могли вот так взять и вернуться? И почему именно сейчас? Ничего не замечая, Клер продолжала трещать, полная своих забот, связанных с поездкой, и до другого ей пока не было дела.

— Мне придется еще раз съездить — попозже — может быть, понадобится хирургическое вмешательство, так думает доктор. Моя проблема оказалась такая простая, она выяснилась в первый же день, с первым осмотром. — Клер выдавила из себя улыбку. — Это было в четверг. Ну, а как только мне все сказали, я подумала, мы с Джоани подумали, что лучше вернуться домой и помочь тебе с юбилеем, чем слоняться по Сиднею и тратить попусту деньги, которых у нас не так уж много.

— Да, да, конечно.

Почему он не подошел к ней, не обнял ее, не поцеловал, как делал это всегда? Возьми себя в руки, старик! — яростно взывал он к самому себе. Или ты хочешь, чтоб все взорвалось к чертовой матери? О, Боже! Это ж надо такому случиться! Он заставил себя наконец сделать шаг и прижать ее к груди. Ощущение тела, ставшего вдруг совершенно чужим, было просто ошеломляющим — еще один шок, почти предательство. Но кого он предает? О, Боже, Боже! Боже!

— С тобой все в порядке, Роберт? — „Выглядит он ужасно, — подумала Клер с удивлением, отступая на шаг, — затравленный, изможденный и такой бледный“.

— Я бы встретил вас — я бы встретил вас на вокзале, — горячо проговорил он. — Как жалко, что я не знал, что вы приезжаете.

— Роберт? — ясные чистые глаза словно видели его насквозь. — Что ты делал?

— Что? Что я делал?

— Я знаю, могу тебе сказать…

— Не понимаю, что ты хочешь сказать!

Он выглядит ужасно, подумала она, лицо пепельно-серое, одного цвета с поблекшими взъерошенными пепельно-белыми волосами.

— Я знаю тебя, Роберт. Меня не проведешь. Я знаю, что все это значит.

— Клер, ради Бога! — он чувствовал, как его охватывает злость.

Она добродушно улыбнулась и вздохнула.

— Ладно, ладно, не злись! Но я же вижу, что ты просто переработал, разве не правда? Пытался все сделать сам, раз мы с Джоан уехали? И, конечно, не ел, не спал толком, как только мы отбыли, ведь все так? Чего ж тут удивляться, что вид у тебя такой, будто ты с призраком встретился!

Услышав, в чем его обвиняют, он снова привлек ее к себе и заключил в объятия, покрывая лицо поцелуями.

— О, дорогая, — сокрушенно шептал он ей прямо в макушку, — прости меня! Ты простишь?

— Ах, Роберт! — крепко прижалась к нему Клер, выражая всю свою любовь. — Если ты будешь всегда таким милым, встречая меня, я готова уезжать почаще!

Пол-одиннадцатого… почти одиннадцать. Почему он не звонит?

Почему он не позвонил?

Он сказал, что позвонит. Он обещал.

Нет, он не обещал, во всяком случае на словах. Но разве для этого нужны слова? Они были вместе, как мужчина и женщина, любящие друг друга, а когда она убежала ни свет, ни заря, чтобы успеть домой до того, как проснется отец, — зачем ему было давать какие-то обещания!

Он просто сказал, что позвонит. В девять, скажем, — чтоб договориться о встрече, тем более что сегодня Столетие. И еще он сказал, что не может вынести, что она уходит, сказал, что…

Конечно, он связан на время праздника, естественно. Но это всего пара дней. А потом опять будет принадлежать ей — навеки — по крайней мере до возвращения жены. „И потом тоже, — пообещала она себе, — не быть мне иначе Алли Калдер. Теперь он мой. Он любит меня, я знаю, что любит, я б знала, даже если б он мне не твердил этого беспрерывно. Он мой. И я его получу, во что бы то ни стало, потому что он меня любит, а не ее и не эту старую лахудру сестру…“

Но почему он не позвонил? Что делает сейчас? О чем думает? Как это он так мог? Как мог?…

— Что, черт побери, происходит здесь с утра пораньше? — ревя, как медведь, ввалился в кухню маявшийся с похмелья Джим. — Что за дела?

А, головушка раскалывается! — так и подмывало ее поиздеваться над ним. Что, в твоей дурацкой башке выделывает чечетку весь ансамбль Красной Армии? Поделом, старый пьяница!

— Ничего! — только и сказала она.

— Ничего?

Он подозрительно присматривался к ней, вынюхивая что-то, как свинья трюфели.

— Не скажи, что ничего… Что же ты тогда надулась, как мышь на крупу? Ну, говори, что случилось!

— Ничего, — повторила она тихим голосом, вся сжавшись от его въедливых вопросов, — говорю тебе, ничего.

Он отхаркался и послал плевок в раковину, в которой она мыла посуду.

— Много шума из ничего, стало быть, — проворчал он. — Ну так и помалкивала бы в тряпочку, ясно? А то шумишь тут. Или я не заслужил тишины и покоя в выходной день? — Он двинулся к двери, но вдруг его осенило. Он вперился глазами в лицо дочери, отыскивая следы, оставленные его рукой: они были видны и невооруженным глазом. — И не забудь привести себя в порядок и принарядиться к сегодняшнему празднику — и рожу наведи — покрасься там и все такое…